Твоя библиотека
www.znai.org

поэзия, фантастика, сказки, учебники

Борис Стругацкий. Комментарии к пройденному (журнальный вариант)


     © Copyright Борис Стругацкий
     "Если", 1998, No11-12, сс.296-315
     Оригинал этого документа расположен  на сайте "Общий Текст" (TextShare)
Ў http://textshare.da.ru
     OCR:   Проект   "Общий  Текст"("TextShare")  http://textshare.da.ru
http://textshare.da.ru



     Кому  из истинных  ценителей творчества Аркадия  и Бориса Стругацких не
хотелось бы вновь обратиться  к книгам любимых писателей, узнать  их судьбу,
лучше понять их героев, увидеть, как  создавались знакомые с детства близкие
и далекие миры?
     Комментарии  к  произведениям  братьев   Стругацких  написаны   Борисом
Натановичем для полного  собрания  сочинений,  которое  готовится к выходу в
донецком издательстве "Сталкер". По замыслу  автора, они должны сопровождать
каждый выходящий том (произведения сгруппированы в хронологическом порядке).
Отметим также, что в собрание сочинений войдут рассказы и фрагменты,  доселе
нигде не публиковавшиеся.
     С разрешения  Б. Н. Стругацкого,  члена Творческого  совета журнала,  и
директора  издательства   "Сталкер"  А.  А.  Воронина  мы  познакомим  наших
читателей с журнальным вариантом "Комментариев..."


     Внезапно обнаруживаешь, что  забыл,  оказывается, то, что, казалось бы,
раньше прекрасно помнил и что должен был бы помнить всегда.
     Например:  когда мы задумали и начали  собирать  материал для сказочной
повести, названной тогда условно "Маги" и ставшей впоследствии известной под
названием  "Понедельник  начинается в субботу"? В архиве  есть  разрозненные
наброски. Есть заметки.  Есть заготовленные впрок  смешные имена и  хохмочки
специального назначения. А вот даты -- нет. Нет даты.
     Разумеется, сохранился  (в  значительной  степени)  архив.  Сохранилось
большинство  писем.  Сохранились  рабочие  дневники.  Сохранились  кое-какие
черновики, заметки и наброски. Брульоны. Но!
     Вот, скажем, запись в рабочем  дневнике  (26.09.1976). Подробный список
имен действующих лиц  с указанием возраста и профессии. Подробное расписание
событий под названием "вид общий".
     ... 7. Симода уводит в горы радиста; через семь дней придет  корабль, а
надежда  на  связь  плохая.  8.  Смерть  повара. Симптомы. 9. Похороны.  10.
Расправа с пилотом, лишенным алкоголя...
     Помню, что задумывалось все это как фантастический детектив. Помню, что
действие происходит на острове... Но ЧТО ИМЕННО там происходит? Отчего герои
умирают один за другим? Болезнь? Чудища из моря? Пришельцы? Почему пилот (он
же  охотник-профессионал Уоллес Уиллер,  50 лет)  был "лишен  алкоголя"? Кем
лишен? С какой целью? И как с ним, черт побери, "расправились"?
     Ясно, что в те далекие поры, двадцать с лишним лет тому назад, основная
ситуация задуманной повести была  настолько  нам  очевидна,  что  мы даже не
потрудились записать ее. А потом  замысел  был отставлен, и все благополучно
позабылось. (Тогда,  в  ноябре, мы  занялись  разработкой "Отчета Абалкина",
хотя сам Абалкин к тому времени не был  даже придуман, а разведку на планете
Надежда вел Максим Каммерер).
     Примеров подобных абсолютных и окончательных провалов  в памяти я  могу
привести, может  быть, не слишком много, но они имеют место, и это не только
раздражает,  но  и  пугает  меня.  Нельзя. Жалко же! Надо, пока  не  поздно,
заняться  такими вот  специфическими  воспоминаниями, а  то, глядишь,  через
десяток лет и вспоминать будет нечего. Да и некому.
     Наверное, далеко не каждому читателю, пусть даже и  поклоннику АБС, эти
заметки  будут  интересны.  В  конце  концов,  кому какое  дело, как  именно
задумывалась  "Улитка на склоне"  и какие перипетии претерпевала  в процессе
написания?  Кто  был  прообразом   Горбовского  и  откуда  взялось  название
"Понедельник  начинается  в субботу"? Почему  "Гадкие  лебеди"  существовали
изначально как совершенно самостоятельное произведение, а потом,  пятнадцать
лет спустя, вдруг сделались содержанием "Синей папки", романом в романе?..
     Не думаю,  чтобы меня самого в возрасте 15 --  20 лет заинтересовали бы
вопросы  такого рода применительно  к  обожаемому Г.  Дж. Уэллсу  или  нежно
любимому  А. Р. Беляеву.  Однако в возрасте 30 -- 40 лет мне уже,  помнится,
было  интересно знать,  почему Г.  Дж. так  внезапно ушел  от  фантастики  в
суконный  реализм  и правда ли, что в творческой жизни А. Р. Беляева роковую
роль сыграл ныне уже почти позабытый А. Р. Палей?
     Ни в коей мере не следует рассматривать эти заметки как "Воспоминания о
пережитом"  и,  тем более,  как мемуары  типа "Наша жизнь в литературе". Для
этого  нет  никаких  оснований.  Жизнь моя  (да  и  АН,  пожалуй) отнюдь  не
изобиловала  --   слава  Богу!  --   ни  увлекательными  приключениями,   ни
загадочными событиями, ни социально-значимыми поступками, ни хотя бы тесными
контактами с великими людьми XX века. Поэтому мемуары мне писать просто не о
ком  и  не о чем,  и  комментарии  эти  суть не  более,  чем по  возможности
систематизированные заметки относительно  написанного АБС за  тридцать  пять
лет -- то,  что  показалось  мне (лично мне!)  любопытным;  или заведомо  не
известно  широкой  публике;  или  представляет  собой  ответы   на   вопросы
читателей, накопившиеся за все эти годы.

     x x x

     Итак, начнем:

 * 1955 --1959 годы. * 

"СТРАНА БАГРОВЫХ ТУЧ".
     Если  бы  не  фантастическая энергия  АН,  если  бы  не  отчаянное  его
стремление  выбиться,  прорваться,  стать --  никогда  бы  не  было  братьев
Стругацких. Ибо  я был  в  те  поры  инертен,  склонен  к  философичности  и
равнодушен  к успехам в чем бы то  ни  было, кроме,  может быть, астрономии,
которой, впрочем, тоже особенно не горел. От кого-то (вполне может быть, что
от АН) услышал я  в  ранней  молодости  древнюю поговорку:  "Лучше идти, чем
бежать; лучше стоять, чем  идти; лучше сидеть, чем стоять; лучше лежать, чем
сидеть; лучше спать,  чем лежать..." --  и  она  привела  меня в неописуемый
восторг. (Правда,  последнего звена этой  восхитительной  цепочки: "...лучше
умереть, чем спать",  я по молодости  лет, разумеется, во внимание  никак не
принимал.)  АН  же  был в  те  поры  напорист,  невероятно  трудоспособен  и
трудолюбив и  никакой на  свете  работы  не  боялся.  Наверное,  после армии
штатский мир  казался  ему вместилищем неограниченных свобод  и  невероятных
возможностей.
     (Потом все это прошло и переменилось. АН стал равнодушен  и инертен, БН
же, напротив, взыграл и взорлил; но,  во-первых, произошло это  лет двадцать
спустя, а во-вторых, даже в лучшие свои  годы не  достигал я  того состояния
клубка концентрированной энергии, в  каковом пребывал  АН периода 1955 -- 65
годов.)
     К    1955    году    у    авторов     было:    "Пепел    Бикини"     --
художественно-публицистическая повесть, написанная АН в соавторстве со своим
армейским   приятелем   В.  Петровым   (опубликована  в  журнале  "Юность");
фантастическая повесть "Четвертое Царство", написанная  АН в одиночку, нигде
не опубликованная и (кажется) никуда, ни в какое издательство никогда так  и
не  посланная;  фантастический  рассказ  "Виско", написанный БН в одиночку и
получивший  высокую  оценку учительницы  литературы  (впоследствии уничтожен
автором  в  приступе   законного  самобичевания);   фантастический   рассказ
"Затерянный   в  толпе",  написанный  БН   в  одиночку   --   вымученная   и
нежизнеспособная попытка выразить  обуревавшую его тогда  идею "приобретения
памяти"  -- путешествий сознания по мирам Вселенной; "Первые" -- чрезвычайно
эффектный  и  энергичный  набросок  несостоявшейся  фантастической  повести,
задуманной некогда АН (и использованный позже в "Стране багровых туч"); "Как
погиб Канг" -- фантастический рассказ АН, написанный им  еще в 1946 году (от
руки,  черной  тушью,  с  превосходными  иллюстрациями   автора);  "Песчаная
горячка"  -- первый опыт работы вдвоем, фантастический рассказ, сделанный  в
манере  этакого  прозаического буриме:  страницу на  машинке --  один, затем
страницу на машинке -- другой, и так  до  конца, без предварительного плана,
не имея никакого представления о том, где происходит действие,  кто герои  и
чем все должно закончиться...
     В  соответствии  со  сложившейся  уже легендой  АБС придумали  и начали
писать "Страну багровых туч" на спор -- поспорили в начале 1955 (или в конце
1954)  на бутылку шампузы  с Ленкой, женой АН, а поспорив, тут же  сели, все
придумали и принялись писать.
     На  самом  деле  "Страна..."  задумана  была   давно.  Идея  повести  о
трагической экспедиции на беспощадную  планету Венеру возникла у АН, видимо,
во  второй  половине 1951 года. Я смутно  помню наши разговоры на эту тему и
совершенно  не  способен  установить  сколь-нибудь  точную дату. Подавляющее
большинство писем  БН того периода  утрачено, но большинство писем АН, слава
Богу, сохранилось. Вот отрывок из письма АН от 5.03.53:
     "...хочешь мужского разговора  --  давай поговорим. Прежде  всего --  о
моих  литературных  талантах.  Очень  уж  ты  их  преувеличиваешь.  Конечно,
теоретически  можно  представить  себе этакий  научно-фантастический вариант
"Далеко   от   Москвы",   где    вместо   начальника   строительства   будет
военно-административный  диктатор  Советских районов Венеры, вместо Адуна --
Берег  Багровых Туч,  вместо Тайсина  -- нефтеносного  острова --  "Урановая
Голконда", вместо нефтепровода -- что-нибудь, добывающее уран и отправляющее
его  на Землю... Четыре раза пытался я начать такую книгу, написал уже целых
полторы главы... И каждый раз спотыкался и в отчаянии бросал перо. Дело не в
том, что я не могу себе представить людей в таких  условиях, их  быт, нравы,
выпивки, мелкие ссоры и большие  радости  -- слава богу,  хоть в этом  ты не
ошибся, мне просто было бы достаточно описать людей, окружающих меня сейчас.
Дело  гораздо глубже и проще -- я совершенно не подготовлен  технически,  не
имею ни малейшего  представления  о  возможных формах производства  или  там
добычи  урана,  о  возможных  организационных   формах   не   только  такого
фантастического, но даже и обычного предприятия... Согласись, ну какой тут к
черту  реализм, когда ничего  мало-мальски реального я не могу  поставить  в
основу повести?  Поэтому я  сузил задачу и  написал просто рассказ  о гибели
одной из первых  экспедиций на  неведомую планету  -- Венеры я бегу, ибо там
из-за твоих песков и безводья не развернешься..."
     Ни  одного  письма,  датированного  1954-м   годом,   не   сохранилось.
Существует письмо БН без  даты, относящееся, видимо, к весне 1955 года. Судя
по этому письму, работа,  причем СОВМЕСТНАЯ, над "СБТ" идет уже полным ходом
-- во  всяком случае,  составляются подробные планы  и обсуждаются различные
сюжетные  ходы.  В  апреле  1955-го  АН  еще  в Хабаровске, ждет не дождется
увольнения из  армии и  заканчивает повесть  "Четвертое  царство". Но  уже в
своем июльском, 1956  года, письме БН рецензирует первую часть "СБТ", вчерне
законченную  АН,  и  излагает  разнообразные соображения по этому поводу.  В
постскриптуме он обещает:  "Начну  теперь  писать, как бешеный, --  ты  меня
вдохновил".
     Таким образом историческое пари было заключено, скорее всего, летом или
осенью 1954 года, во время очередного отпуска АН, когда он  с женой приезжал
в Ленинград. Мне кажется,  что я даже помню, где это было:  на Невском, близ
Аничкова моста. Мы прогуливались  там втроем, АН с БН, как обычно, костерили
современную фантастику  за скуку,  беззубость и  сюжетную  заскорузлость,  а
Ленка слушала, слушала, потом терпение ее иссякло, и она сказала:
     "Если вы  так хорошо  знаете,  как  надо  писать,  почему  же  сами  не
напишите, а только все  грозитесь  да  хвастаетесь. Слабо?" И  пари  тут  же
состоялось.
     Писалась "Страна..." медленно  и трудно. Мы оба представления не имели,
как следует  работать  вдвоем. У АН, по крайней мере, был  уже  определенный
опыт работы в одиночку, у БН и  того  не было. Планы  составляли вместе,  но
главы и части писали порознь, каждый  сам по себе. В результате  АН закончил
черновик первой части -- БН завяз еще в  первой главе; АН вовсю пишет вторую
часть  -- БН кое-как закончил первую  главу первой части, и она, разумеется,
ни в какие  ворота не лезет в сравнении с уже сделанным -- там другие герои,
другие события, и сама стилистика другая...
     В июле 1956 года АН пишет отчаянное письмо:
     "...Единственно приемлемыми, хотя и практически неравноценными являются
2 пути. 1-й -- длинный и сложный, сулящий массу осложнений: ты будешь писать
свое, не обращая внимания на то, что сделано мною. Синтезировать наши работы
будет  в таком  случае гораздо сложнее. 2-й -- наилучший, по моему глубокому
убеждению,  состоит  в   следующем:   на  базе  имеющейся   теперь  в  твоем
распоряжении  схемы  создавать  новые эпизоды, вычеркивать то, что  тебе  не
нравится, добавлять и убавлять, изменять как угодно в пределах основной идеи
и заданных действующих лиц и  ситуаций (их,  впрочем, тоже  можно изменять).
Все эти изменения по мере их накопления пересылать мне на просмотр и оценку,
на что  я буду отвечать согласием или несогласием... Это очень  ускорит нашу
работу, и тогда можно надеяться, что к моему отпуску -- я приеду в Ленинград
в конце декабря -- вчерне у нас все будет готово..."
     Увы. К декабрю ничего не было готово. АН привез с собою черновик второй
части,  ознакомился с жалкими  плодами  деятельности БН и  сказал: "Так. Вот
машинка, вот бумага, садись и пиши третью часть. А я буду лежать вот на этом
диване и читать "Порт-Артур". Я -- в отпуске".
     Так оно все и произошло.
     В  апреле 1957  года  рукопись "Страны  багровых  туч", выправленная  и
распечатанная по  всем  правилам, была  уже  в  московском Детгизе  и  ждала
внутренней рецензии.
     Рукопись пролежала в Детгизе  два года (сдана в набор  в  апреле 1959).
Это был довольно обычный срок  прохождения  по тем временам. Но нам-то тогда
казалось, что идет, бредет, ни в какую не желает окончиться вечная вечность.
     Редактор наш, милейший  Исаак  Маркович  Кассель,  пребывал в очевидном
раздвоении чувств. С  одной стороны, рукопись ему  явно нравилась: там  были
приключения,  там  были  подвиги, там воспевались  победы  человечества  над
косной природой -- и все это на  прочном фундаменте нашей  советской науки и
диалектического   материализма.   Но,  с   другой  стороны,  все   это  было
совершенное,  по  тем временам,  не  то. Герои  грубы.  Они  позволяли  себе
чертыхаться. Они ссорились и чуть ли не дрались. Косная  природа беспощадна.
Люди сходили с ума и гибли. В советском произведении для детей герои -- наши
люди, не  шпионы какие-нибудь, не враги  народа,  космонавты!  --  погибали,
окончательно  и бесповоротно.  И никакого хэппи-энда. Никаких всепримиряющих
победных  знамен  в  эпилоге... Это было  не принято в те времена.  Это было
идеологически  сомнительно  -- до такой степени  сомнительно, что почти  уже
непроходимо.
     Впрочем, в те времена не принято было писать и даже  говорить с автором
о подобных вещах.  Все это ПОДРАЗУМЕВАЛОСЬ. Иногда на  это намекалось. Очень
редко (и только по хорошему знакомству) говорилось прямо.  Автор должен  был
сам  дойти до  основ правильной идеологии и сообразить,  что  хорошее (наше,
советское,  социалистическое) -- всегда хорошо, а плохое (ихнее, обреченное,
капиталистическое) -- всегда плохо. В рецензиях ничего этого не было.
     27.05.57.   АНС:  "Получил   (наконец-то!)   рецензию  и  беседовал   с
редактором.  Изумление мое  при  чтении  рецензии  было  неописуемым.  Можно
ожидать хорошей  рецензии,  можно  ожидать плохой  рецензии,  можно  ожидать
кислой  рецензии... но  мы получили пьяную  рецензию. Рецензент не  понял ни
черта.  <...>  Держал рукопись он почти пять месяцев, третью часть проглядел
для  порядка и  накатал  "по  первому впечатлению",  причем  все перепутал и
многого  не заметил, и вообще was jumping at the conclusions. Обгадил он нас
с головы до ног,  но,  strange though it may seem, написал, что над повестью
следует работать и у нее есть задатки и пр."
     (Фамилия рецензента  была М. Ложечко -- я запомнил ее на всю жизнь, ибо
прочитав некоторое время спустя его труд, был  от него в полной и бессильной
ярости и бегал по стенам, как разозленный гигантский паук-галеод из рассказа
Конан Дойла-сына.)
     Сохранилось, к счастью, письмо АНС от 29.09.57, содержащее программные,
совершенно необычные  по тем временам  соображения о  том, как нам  надлежит
писать.  Сначала он перечисляет произведения  НФ последнего времени и делает
вывод:
     "...все эти вещи (кроме, конечно,  "Туманности") объединяют  по крайней
мере две  слабости:  а)  их пишут не  писатели  --  у них нет ни  стиля,  ни
личностей, ни героев; их язык дубов и быстро приедается; сюжет  примитивен и
идея одна -- дешевый казенный патриотизм; б) их писали специалисты-недоучки,
до  изумления ограниченные узкой полоской технических  подробностей основной
темы...  Они  смертельно  боятся  (если только  вообще  имеют представление)
смешения  жанров.  А  ведь  это громадный  выигрыш и  замечательное оружие в
умелых руках. В принципе, это всем известно: научная фантастика без авантюры
скучна.  Голого  Пинкертона могут  читать  только школьники. Но пользоваться
этим законом никто не умеет. Первую серьезную пробу сделали мы в "СБТ", хотя
еще  не  подозревали об этом...  Понял,  браток  ?  Понимаешь  теперь, какой
громадный козырь упускают наши горе-фантасты!  Наши произведения должны быть
занимательными не только и не столько По своей идее -- пусть идея уже десять
раз  прежде  обсасывалась  дураками  --  сколько  по  а)  широте  и легкости
изложения  научного материала; б) по хорошему языку  автора и разнообразному
языку героев; в) по разумной смелости введения в повествование предположений
"на грани возможного" в области природы и техники и  по строжайшему реализму
в  поступках  и поведении героев; г) по смелому,  смелому и  еще раз смелому
обращению к  любым жанрам, какие  покажутся  приемлемыми в ходе повести  для
лучшего   изображения   той   или   иной   ситуации.   Не   бояться   легкой
сентиментальности в одном месте, грубого  авантюризма  в  другом, небольшого
философствования в третьем,  любовного бесстыдства в четвертом и т.д.  Такая
смесь жанров должна придать  вещи еще больший привкус необычайного. А  разве
необычайное -- не наша основная тема?"
     Авторы  пока  все  еще НАУЧНЫЕ  фантасты.  Они еще далеки  от  формулы:
"настоящая фантастика -- это ЧУДО-ТАЙНА-ДОСТОВЕРНОСТЬ".  Но  интуитивно  они
уже чувствуют  эту  формулу. В отечественной же фантастике  послевоенных лет
чудеса  имели  характер   почти  исключительно  коммунально-хозяйственный  и
инженерно-технический,  тайны  не  стоили  того,  чтобы  их  разгадывать,  а
достоверность -- то есть сцепление с реальной жизнью -- отсутствовала вовсе.
Фантастика была  сусальна, слюнява, розовата и пресна, как и всякая казенная
проповедь.  А  фантастика  того  времени  была именно  казенной идиотической
проповедью -- проповедью ликующего превосходства советской науки и,  главным
образом, техники.
     Мы  же  хотели ПО-ДРУГОМУ.  Мы  даже догадывались,  что  это значит  --
"по-другому". И кое-что нам удалось.
     В процессе редакционной подготовки "Страна багровых туч" переписывалась
весьма  основательно  по  крайней  мере  дважды.  Нас  заставили  переменить
практически  все  фамилии.  (До  сих  пор  не  понимаю,  зачем  и  кому  это
понадобилось). Из нас душу  вынули,  требуя,  чтобы  мы  "не  вторгались  на
всенародный праздник (по поводу запуска очередной ракеты) с предсказаниями о
похоронах". "Уберите  хотя  бы  часть  трупов!"  --  требовали  детгизовские
начальники теперь уже напрямую. Книга зависала над пропастью.
     За два  года,  пока шла эта  баталия,  АБС  написали добрую  полудюжину
различных  рассказов и  многое  поняли о  себе, о фантастике,  о  литературе
вообще.  Так  что  эта  злосчастная,  заредактированная, не  любимая  своими
родителями  повесть стала,  по  сути,  неким полигоном  для отработки  новых
представлений. Поэтому, наверное,  повесть получилась непривычная и  свежая,
хорошая даже,  пожалуй,  по  тем  временам  --  хотя  и  безнадежно  дурная,
дидактично-назидательная, восторженно  казенная,  если  смотреть  на  нее  с
позиций времен последующих. По единодушному мнению авторов, она умерла, едва
родившись,  --   уже  "Путь  на  Амальтею"  перечеркнул  все  ее   невеликие
достоинства.
     Она,  однако, произвела  впечатление на  тогдашнего читателя. Например,
повесть  эта  понравилась  Ивану Антоновичу  Ефремову и  Мариэтте  Сергеевне
Шагинян. Сергей Павлович Королев  читывал ее и  выписал оттуда  на отдельный
листок песню про "Детей Тумана"... Она, видимо,  понравилась даже чиновникам
из Министерства Просвещения РСФСР. Во всяком случае, именно "Страна багровых
туч"  оказалась  единственным  произведением АБС  всех  времен,  удостоенным
Государственной премии, а именно -- третьей премии "конкурса на лучшую книгу
о науке и технике для детей школьного возраста".


"ШЕСТЬ СПИЧЕК".

     Этот небольшой  и  в  общем-то  довольно  средний по своим достоинствам
рассказик имеет богатую предысторию и не менее богатую историю.
     Все началось  еще  в школьные  годы,  когда БН от своей приятельницы (в
которую был  влюблен безнадежно  и  безответно  и  у которой  родители  были
сотрудниками   Института   мозга   имени   Бехтерева)   услышал   совершенно
фантастическую историю об исследованиях воздействия на человеческое сознание
препарата  мексиканского кактуса  пейотля. Психика испытуемого под действием
таинственного  препарата получала, якобы, совершенно необыкновенные свойства
--  в  частности,  у испытуемого, вроде бы, появлялась способность видеть  с
закрытыми  глазами  и  сквозь  непрозрачные  преграды.  С   помощью  той  же
приятельницы (она тоже была девочка увлекающаяся и очаровательнейшим образом
напоминала  Катьку из  "Двух  капитанов")  БН  раздобыл  XVIII  том  "Трудов
Института мозга" и там на странице 55 (ссылка  сохранилась) обнаружил статью
"К вопросу о психофизиологическом действии пейотля".
     О  "видении сквозь стены" в статье не  было ни слова, но и  то, что там
было,  поражало воображение не хуже беляевского  романа. "Калейдоскопическая
смена  образов...",  "Во  много раз  повышается  интенсивность  зрительных и
слуховых ощущений...", "Долгое  сохранение в сознании зрительных образов при
закрытых уже  глазах..." (я  цитирую  сохранившийся  чудом конспект статьи),
"Аккорды  на  рояле  вызывают  ощущение  вспышек  света  разных  цветов...",
"Впечатление  полета  времени...", "Перемещение магнита у  затылка  вызывало
впечатление полета метеорита. Поворачивание его  на  180  градусов  вызывало
поворачивание на 180  градусов  зрительного образа..." Это, конечно же, было
прикосновение  к Невероятному!  Невероятное,  оказывается, и  на самом  деле
существовало в этом суконно-скучном мире, и оно было рядом, рукой  подать --
тут   же,  через  Неву,  простым  глазом  видно  было  здание  Бехтеревского
института.
     С  тех пор  БН  надолго  заболел проблемами  сознания,  фантастическими
свойствами человеческой психики и прочей парапсихологией -- хотя и не знал в
те  поры  этого  термина.   Преобразование  сознания.   Пересадка  сознания.
Возникновение "несуществующего"  сознания... В августе  1955-го  БН  написал
рассказ  "Затерянный  в  толпе", но тут  же оказалось,  что  это  попытка  с
негодными  средствами.   Через  год-два  очередная   попытка  --  рассказ  с
претенциозным названием  "Кто скажет  нам, Эвидаттэ?".  Здесь уже появляется
фамилия Комлин и эксперименты по облучению  мозга быстрыми частицами. Однако
реакция АН  оказалась совершенно недвусмысленной и  --  увы!  --  совершенно
справедливой.
     29.01.58. АН: "Получил твой  вариант и, надо сказать,  испытал вовсе не
восторг.  Знаю и  ценю в  тебе отвращение  к. "тривиальности",  но здесь  ты
хватил  через  край.  Собственно,  нетривиальность  сюжета  --  единственное
достоинство твоей вещи, причем  загнутено так смачно, что, несмотря на явную
непригодность вещи, я все же некоторое время колебался и раздумывал над тем,
как и что в ней можно исправить. Но по зрелом  размышлении решил, что такого
горбатого не исправит даже наш советский колумбарий..."
     И все  же попытки доработать рассказ продолжались. Месяцев через восемь
появился наконец вариант, близкий к окончательному. Назывался он "Восьмой за
полгода" и был принят  журналом "Знание -- сила" после изменения названия на
"Шесть  спичек".  Забавно, это оказался  чуть  ли  не  самый  знаменитый наш
рассказ! Множество раз и по самым  разным  поводам переводился он на  разные
языки  и в самых  разных  странах. У  меня нет  достоверной  статистики, но,
по-моему, он и сейчас остается самым "переводным" из всех рассказов АБС.


"ЧАСТНЫЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ".
     В  середине 1958 года БН, изучавший тогда для собственного удовольствия
и общего развития книгу академика В. А. Фока "Теория пространства, времени и
тяготения",  наткнулся  там  в  параграфе  "О  парадоксе  часов"  на  вполне
удобопонятный  и  замечательный  расчет,  из  коего  выводилось,   что   при
длительном  космическом  полете  в  условиях равномерно ускоренного движения
никакого  ОТСТАВАНИЯ  часов,   характерного   для   знаменитого   "парадокса
близнецов",  не происходит. Более того, получается даже ОПЕРЕЖЕНИЕ! Параграф
при этом заканчивался словами: "Не следует, впрочем, забывать,  что  формула
<...>  не  является  общей,  а  выведена  в  довольно частных предположениях
относительно характера движения".
     Идея рассказа напрашивалась сама собою.
     21.11.58. АН: "...Мне очень  нравится идея парадокса  профессора Фока с
растяжением  времени.  Пусть это  не будет  строго научно,  но  надо сделать
именно  так, как ты  предложил: звездолет  возвращается из пятнадцатилетнего
рейса  через  сто  часов...  Командир  звездолета  заранее  знал,   что  так
получится, и нарочно  произвел  эксперимент.  Пожертвовать  для человечества
молодостью,  научить  человечество добегать  до  звезд быстро  -- заманчивая
идея. Рассказ назвать "Букет роз". Кто-то перед стартом дарит пилотам букет,
они по рассеянности оставляют его  в  вестибюле и, возвратившись, видят, что
букет только начал осыпаться. А ведь для них прошло полтора десятка лет!"
     Рассказ этот многократно переделывался обоими авторами -- и поодиночке,
и совместно. В последнем варианте от "Букета роз" не осталось даже лепестка.
     Это   один   из   первых   наших   рассказов,   написанных   в   новой,
"хемингуэевской", манере -- нарочитый лаконизм,  многозначительные смысловые
подтексты,  аскетический  отказ  от  лишних  эпитетов  и  метафор.  И  самый
необходимый минимум научных объяснений -- тот минимум, без которого читатель
вообще бы ничего  не понял, да и сама идея "Частных предположений" оказалась
бы утраченной.
     Кажется,  здесь  в  первый  и последний  раз  у  АБС появляется  текст,
написанный  от  лица  женщины,  и, кажется, именно в этом  рассказе  впервые
упоминается звездолетчик Горбовский и его корабль "Тариэль".

"ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ".
     Сюжет  этого рассказа  осенил  БН в  конце  лета 1959  года,  когда он,
проживая в гостинице-общежитии Пулковской обсерватории, яростно и безуспешно
боролся с мухами  в своем  номере. "Да что же это  такое!  --  воскликнул он
наконец в полном отчаянии.  -- Кажется, чем больше  я их  бью, тем больше их
становится!" Идея рассказа тут же выкристаллизовалась.
     АН  получил  черновик   в   середине  сентября  и  подверг  его  вполне
нелицеприятной, а равно и справедливой критике:
     "...Сюжет скверен.  Как  только читатель добирается до того места,  где
становится  понятным,   что  мухи  представляют   опасность,  он,  читатель,
немедленно представляет себе, что будет  дальше: безнадежная борьба экипажа,
стремление взорваться, лишь бы не завезти заразу на Землю, и наконец, полная
и  безусловная  дезинсекция  на платформе  инсектицидов  или  ультранасадок.
Спасти сюжет могла  бы  только неожиданная,  по  возможности юмористическая,
развязка..."
     Юмористической  развязки  не  получилось и  у АН,  но  после  переделки
рассказ (теперь он назывался "Мухи") безусловно стал лучше, хотя по-прежнему
цветами  радуги отнюдь не переливался. Рассказ как рассказ.  В нем  не  было
ничего для нас нового. Свежести  не было. Никакой. Нам явно надоедало писать
рассказы. Надвигалась эпоха повестей.


"ПУТЬ НА АМАЛЬТЕЮ".
     Между  прочим, изначально  эта маленькая  повесть  называлась "С грузом
прибыл".  Она  и придумана, и  исполнена  была как "производственная". Самым
ценным  для  авторов  была  в  ней  атмосфера  обыденности,  повседневности,
антигероизма, если угодно.
     8.02.58.  АНС:  "План  ты  предложил  отличный,  и он нуждается  лишь в
некоторых доработках. Преимущества его такие: 1) Первая в  СССР вещь на тему
о межпланетном пиратстве; 2) Отличная преемственность  с "СБТ"; 3) Снова это
не флаги и стяги во  всепланетном масштабе, а  только эпизод;  4) Энергичный
сюжет; 5) И тк. дл."
     К  сожалению, упоминаемый выше план не  сохранился, -- а интересно было
бы  почитать его  сейчас! Там были сражения в космическом  пространстве, там
были таинственные  "Симмонсы" --  настоящие, без  дураков, пираты, жестокие,
омерзительные   и  беспощадные,  оседлавшие   межпланетные  коммуникации   и
готовящиеся нанести удар из космоса по Советским республикам...
     Ничего этого в первом варианте  "Страшной большой..." не осталось. Да и
не могло остаться. 19.03.59 АН пишет:
     "... наша  идея СБП  горит синим  огнем.  НИКАКИХ  боев в  межпланетном
пространстве. Даже смотреть не будут. Надо придумать что-то другое".
     Сама  государыня  Идеологическая  Система  была  против этого варианта.
Обойдясь  без  пиратов  и боев  в  космическом  пространстве,  АН,  конечно,
довел-таки дело до конца, но после совместного обсуждения  и разбора вариант
был отвергнут -- уже самими соавторами. В окончательный текст "ПнА" вошли из
него только несколько кусочков.
     Кажется,  именно "ПнА" была первой нашей повестью, написанной в  новой,
упомянутой выше, манере "хемингуэевского лаконизма". Кроме того, она впервые
работалась  и  самым  новейшим  способом:  оба  соавтора  сидят  у  большого
обеденного стола в маминой комнате в Ленинграде напротив друг друга, один за
машинкой, другой  --  с листом  бумаги  и  ручкой  (для  записи  возникающих
вариантов) и слово за словом, абзац за абзацем,  страница за страницей ищут,
обсуждают и шлифуют Идеальный Окончательный Текст.
     ...Конец октября -- начало ноября  1959 года. На  улице холодно. Трещат
поленья в большой  кафельной  печи. Мама хлопочет на кухне, иногда заходит к
нам на цыпочках -- что-нибудь взять из буфета. Все еще живы и даже, в общем,
здоровы.  И  все  впереди. И  все  получается.  Найден  новый способ работы,
работается удивительно легко, и все идет  как по маслу:  повесть  "С  грузом
прибыл"   и   три   рассказа   --   "Странные  люди",   "Почти  такие   же",
"Скатерть-самобранка" -- закончены меньше чем  за  месяц.  Казалось,  теперь
всегда будет так -- легко и как по маслу. Но нам это только казалось.

 * 1960--1962 годы. * 

"ВОЗВРАЩЕНИЕ. ПОЛДЕНЬ, XXII ВЕК".
     Этот роман задуман был, видимо, в самом начале 1959 года.
     Вот первое упоминание о нем:
     19.03.59.  АН: "Теперь о "Возвращении". Пришли мне три своих  неудачных
варианта, хочу поглядеть, по какому пути ты  идешь. Все три. У меня  сильное
подозрение,  что ты  прешься  не по той  дорожке  --  слишком  тебя занимает
психология".
     Работа шла трудно. Изначально  будущее сочинение мыслилось авторами как
большой утопический  роман  о  третьем тысячелетии, но в  то же время и  как
роман приключенческий, исполненный фантастических событий, то есть отнюдь не
как социально-философский трактат.
     Сохранилась  копия заявки,  которую  в  декабре  1959  года АН подал  в
издательство  "Молодая  гвардия".   Там  сюжет  "Возвращения"  выглядит  так
(повторяю -- это конец 1959-го: написано несколько вариантов начала, ни один
из  них  не представляется  авторам  окончательным и  даже  просто  годным к
употреблению):
     "В  самом  начале  XXI  века  одна  из  первых  межзвездных экспедиций,
производившая эксперименты по движению на возлесветовых скоростях,  выпадает
из "своего" времени и возвращается после перелета, продолжавшегося несколько
лет, на Землю конца 22 века. Перелет был трудный, выжили только два человека
--  штурман  и  врач.   Они  и  являются  героями   повести.  Оказавшись   в
коммунистическом будущем,  они сначала теряются,  не зная,  смогут  ли стать
полезными членами общества,  но  затем находят свое  место  в  общем  строю,
спешно наверстывают  каждый в своей области все, чего  добилось человечество
за прошедшие два века, и приглашаются принять
     участие в дальней звездной экспедиции, имеющей целью найти во Вселенной
братьев  Человека  по  разуму.  На  новейшем  по   новому   времени  корабле
(гравитабль,  оборудованный  "двигателями времени")  они достигают  довольно
отдаленной  планетной  системы,  на  одной  из  планет которой  обнаруживают
разумную жизнь. Следует встреча  с  иным  человечеством, описание их жизни и
приключения  на  незнакомой  планете.  Земляне  с  точки  зрения этих  людей
являются   новой,   чрезвычайно  стремительной  и  активной   формой  жизни.
"Медленное  человечество"  по условиям  эволюционного развития на их планете
очень плохо приспособлено к быстрому и активному прогрессу, настолько плохо,
что,   несмотря  на  значительно  более  длительную  историю,   чем  история
человечества на Земле, они едва  успели  добраться  до употребления не очень
сложных машин. Тем не менее "медленное человечество" продолжает упорно, хотя
и  очень  замедленными темпами, двигаться вперед. Оказав "братьям по разуму"
посильную помощь, земляне, несколько разочарованные, возвращаются на  Землю.
Они  прибывают в  Солнечную  систему  через  тысячу  лет.  Земля  изменилась
неузнаваемо,  все  планеты  земного  типа  "выправлены" и  стали  такими  же
цветущими   и   заселенными   мирами,   как  сама   Земля.   Планеты-гиганты
"разрабатываются"  в качестве  неисчерпаемых источников даровой энергии  для
грандиозных экспериментов по исследованию структуры пространства и времени и
для сверхдальней связи  с другими мирами Вселенной. Люди научились "творить"
любые вещи  из  любого  вещества.  Оказавшись в этом  мире, герои  снова  на
некоторое время  теряются и снова находят свое место среди многих миллиардов
"властелинов" необычайных  машин,  "творцов"  новых  миров  и  замечательных
художников.   ИДЕЯ.   Показать   две   последовательные   ступени   развития
человечества  будущего.  Показать  неисчерпаемые  технические  и  творческие
возможности  человечества. Показать, что люди  будущего --  именно люди,  не
утратившие ни любви, ни дружбы, ни страха потерь, ни способности восхищаться
прекрасным.  Показать  некоторые  детали  коммунизма  "во  плоти".  Показать
несостоятельность "теории" ограниченных возможностей  познания для человека,
взятого отдельно".
     Даже  со скидкой на специфику издательской заявки как  некоего  особого
жанра по  прочтении этого текста  приходится признать, что авторы  так  и не
уяснили себе  сами, что  же они  хотят писать  --  приключенческий роман или
утопию. Это им еще предстоит выяснить. Методом проб и ошибок.
     В те времена нас часто, охотно и все кому не лень ругали за то, что  мы
"не знаем реальной жизни". При этом, безусловно,  имелось в виду, что мы  не
знаем ТЕМНЫХ  сторон  жизни, нас окружающей, что мы ее идеализируем, что  не
хватили мы  еще  как  следует  шилом патоки,  что  знать  мы пока  не знаем,
насколько кисла курятина и что петух жареный нас в маковку еще по-настоящему
не клевал -- словом, совсем как у Александра Исаевича:  "...едете по  жизни,
семафоры зеленые".
     Отчасти это было, положим, верно. Жизнь  не часто и  не  систематически
загоняла нас в свои мрачные  тупики (АН -- почаще, БН  --  совсем редко),  а
если и загоняла, то сама  же из этих тупиков милостиво и выводила. Не было в
нашей жизни  настоящего  безысходного  невезенья, и  с  настоящей  свинцовой
несправедливостью встретиться никому из нас не довелось. На всякое невезенье
случалось у нас через недолгое время свое везенье, а несправедливости судьбы
и времени мы  преодолевали  сравнительно  легко  --  как бегун  преодолевает
барьеры, теряя в скорости, но не в азарте. Как мне теперь ясно, оптимизм наш
и даже некоторый романтизм тех времен проистекали отнюдь не из  того  факта,
что  в  жизни  мы редко встречали плохих  людей, -- просто мы,  слава  Богу,
достаточно часто встречали хороших.
     Однако   жизнь,   нас  окружавшая,  была  такова,  что  не  требовалось
обязательно быть  ее  окровавленной или обгаженной  жертвой, чтобы понимать,
какая гигантская пропасть  лежит между  сегодняшним  реальным миром  и миром
Полудня, который мы стремились изобразить.
     Да, мы  очень хорошо  понимали, что живем именно  в Советском  Союзе  и
именно в  "такой  момент", и тем не менее мысль  написать утопию  -- с одной
стороны, вполне a la Ефремов, но в то же время как бы и в противопоставление
геометрически-холодному   совершенному  ефремовскому   миру,  --  мысль  эта
возникла у нас самым естественным путем. Нам казалось чрезвычайно заманчивым
и  даже, пожалуй, необходимым  изобразить МИР, В  КОТОРОМ  БЫЛО  БЫ  УЮТНО И
ИНТЕРЕСНО  ЖИТЬ  --  не  вообще  кому  угодно,  а именно  нам,  сегодняшним,
выдернутым из этого Советского Союза и из этого самого "момента".
     Мы  тогда   еще   не   уяснили  для   себя,  что   возможны   лишь  три
литературно-художественные  концепции  будущего:  Будущее, в котором хочется
жить, Будущее, в котором жить  невозможно, и Будущее, недоступное пониманию,
то есть расположенное по "ту сторону" сегодняшней морали.
     Мы  понимали,  однако,  что  Ефремов  создал  мир, в  котором  живут  и
действуют люди специфические,  небывалые еще  люди, которыми мы  все  станем
(может быть) через множество и множество веков, а значит, и не люди вовсе --
модели людей, идеальные схемы, образцы  для подражания,  в лучшем случае. Мы
ясно  понимали, что Ефремов создал,  собственно, классическую утопию -- МИР,
КАКИМ  ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ. (Это особая концепция Будущего, лежащая за  пределами
художественной  литературы, в  области философии, социологии и научной этики
-- не роман уже, а скорее, слегка беллетризованный трактат).
     Нам же хотелось совсем другого, мы отнюдь не стремились выходить за
     пределы  художественной  литературы, наоборот, нам нравилось  писать  о
людях  и  о  человеческих  судьбах,  о  приключениях  человека в  Природе  и
Обществе. Кроме  того,  мы  были уверены,  что  уже сегодня, сейчас,  здесь,
вокруг нас живут и трудятся люди, способные заполнить собой Светлый, Чистый,
Интересный Мир, в котором не будет (или  почти не будет)  никаких "свинцовых
мерзостей жизни".
     Это  было  время,  когда мы  искренне верили в  коммунизм как высшую  и
совершеннейшую стадию развития человеческого общества. Нас, правда, смущало,
что в трудах классиков марксизма-ленинизма по поводу этого важнейшего этапа,
по поводу фактически ЦЕЛИ  ВСЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ сказано так  мало,  так
скупо и так... неубедительно.
     У классиков сказано  было, что  коммунизм это  общество,  в котором нет
классов... Общество, в  котором нет  государства... Общество, в  котором нет
эксплуатации человека  человеком...  Нет войн, нет нищеты,  нет  социального
неравенства...
     А  что, собственно, в этом обществе ЕСТЬ? Создавалось  впечатление, что
есть  в  том  обществе  только  знамя,  на  коем  начертано:  от  каждого по
способностям, каждому по потребностям.
     Этого  нам  было  явно  недостаточно.  Перед  мысленным  взором   нашим
громоздился,   сверкая   и   переливаясь,   хрустально   чистый,   тщательно
обеззараженный  и  восхитительно  безопасный мир,  мир великолепных  зданий,
ласковых и  мирных  пейзажей, роскошных пандусов  и спиральных спусков,  мир
невероятного  благополучия  и  благоустроенности,   уютный   и   грандиозный
одновременно, но мир  этот был пуст и неподвижен, словно роскошная декорация
перед Спектаклем Века,  который  все  никак  не начинается, потому  что  его
некому играть, да и пьеса пока еще не написана...
     В  конце  концов мы поняли, кем надлежит заполнить этот сверкающий,  но
пустой мир: нашими же современниками, а точнее,  лучшими из современников --
нашими друзьями и близкими, чистыми, честными, добрыми людьми, превыше всего
ценящими творческий  труд  и  радость познания... Разумеется,  мы  несколько
идеализировали и романтизировали своих друзей, но  для  такой идеализации  у
нас  были  два  вполне  реальных  основания:  во-первых,  мы  их  любили,  а
во-вторых, их было, черт побери, за что любить!
     Хорошо, говорили  нам  наши  многочисленные  оппоненты. Пусть это будут
такие, как мы. Но откуда мы возьмемся там в таких подавляющих количествах? И
куда  денутся  необозримые  массы  нынешних  хамов,  тунеядцев,  коекакеров,
интриганов, бездельных болтунов и  принципиальных  невежд,  гордящихся своим
невежеством?
     Это просто, отвечали мы  с горячностью. Медиана колоколообразной кривой
распределения  по  нравственным  и  прочим  качествам сдвинется со  временем
вправо, как  это произошло, скажем, с кривой распределения  человека  по его
физическому росту. Еще каких-нибудь три сотни лет назад средний рост мужчины
составлял 140 -- 150 сантиметров, человек  170 сантиметров считался  чуть ли
не  великаном, а  посмотрите,  что  делается  сейчас!..  То  же  будет  и  с
нравственностью.  Добрый, честный,  увлеченный  своим делом  человек  сейчас
относительно редок  (точно  так  же,  впрочем,  как редок  и  полный отпетый
бездельник,  и абсолютно  безнадежный  подлец),  а  через  пару веков  такой
человек  станет нормой, составит основную  массу человеческого  общества,  а
подонки и мерзавцы сделаются раритетными особями -- один на миллион.
     Ладно, говорили оппоненты. Предположим. Но что будет двигать этим вашим
светлым  обществом?  Куда  дальше  оно  будет  развиваться?  За  счет  каких
конфликтов  и  внутренних  противоречий?   Ведь  развитие   --   это  борьба
противоположностей!   Ведь  никаких  фундаментальных   ("антагонистических")
противоречий  в  вашем  хрустальном сверкающем  мире  не  осталось!  Так  не
превращается  ли он  таким  образом  в  застойное болото, в тупик,  в  конец
человеческой истории, в разновидность этакой социальной эвтаназии?
     Это был вопрос посерьезнее. Напрашивался ответ: непрерывная потребность
в  знании,  непрерывный   и  бесконечный  процесс  исследования  бесконечной
Вселенной -- вот движущая сила прогресса в Мире Полудня. Но это был в лучшем
случае  ответ на вопрос: чем они  там  все будут  заниматься,  в  этом мире.
Изменение  же  и  совершенствование СОЦИАЛЬНОЙ  структуры Мира из  процедуры
бесконечного познания никак не следовало.
     Мы,  помнится, попытались было  выдвинуть  теорию  "борьбы  хорошего  с
лучшим"  как движущего рычага социального прогресса, но вызвали  этим только
взрыв  насмешек  и  ядовитых замечаний  -- даже Би-Би-Си проехалась  по этой
нашей теории, и вполне справедливо.
     Между прочим, мы так и не нашли ответа на этот вопрос. Гораздо  позднее
мы ввели  понятие Вертикального прогресса.  Но,  во-первых, само это понятие
осталось  у  нас  достаточно  неопределенным,  а  во-вторых,  случилось  это
двадцатью  годами позже. А  тогда эту зияющую идеологическую  дыру нам нечем
было  залатать, и это раздражало нас, но  в  то же время и побуждало к новым
поискам и дискуссионным изыскам.
     В  конце концов мы пришли  к мысли,  что строим отнюдь  не Мир, который
Должен  Быть,  и,  уж конечно,  не  Мир,  который  Обязательно  Когда-Нибудь
Наступит,  -- мы  строим  Мир, в котором  НАМ ХОТЕЛОСЬ бы ЖИТЬ и РАБОТАТЬ, и
ничего  более.  Мы  совершенно  снимали   с   себя  обязанность   доказывать
ВОЗМОЖНОСТЬ и, тем более, НЕИЗБЕЖНОСТЬ такого мира. Но, разумеется, при этом
важнейшей  нашей   задачей   оставалось   сделать   этот   мир   максимально
правдоподобным,  без  логических  противоречий, восторженных сусальностей  и
социального сюсюканья.
     Впрочем, ясное понимание этих довольно простых соображений пришло к нам
значительно  позже,  добрый  пяток  лет  спустя,  когда   мы  работали   над
окончательным текстом романа. Первоначальный же текст, опубликованный в 1962
году,  еще носил  в  себе  все  признаки исходного  замысла:  показать,  как
вживается человек сегодняшнего дня в мир Светлого Будущего. Впоследствии  мы
от  этой  затеи фактически  отказались,  мы просто  рисовали  панораму мира,
пейзажи мира, картинки из жизни мира и портреты людей, его населяющих.
     Но  уже тогда, в 60-м, мы решительно  отказались от сквозного сюжета  в
пользу   мозаики,  так  что  роман  оказался  разбит  на  отдельные  главки,
значительная часть  которых  представляла собою  совершенно посторонние друг
другу рассказы, написанные в разное время и по самым разным поводам.
     В издании  1967 года всего 19 рассказов,  и 9 из них написаны были, так
сказать, "сами  по  себе"  и  лишь позже  оказались  (после  соответствующей
обработки и доводки -- приходилось менять героев, а иногда и время действия)
включены в роман.
     Вообще-то  говоря,   сам  роман   вырос  из  небольшого  незаконченного
рассказика   (составившего   впоследствии    основное    содержание   главки
"Перестарок").  Назывался  этот  рассказик  "Возвращение",  по  той  простой
причине,  что речь  в нем шла  о  возвращении на Землю XXII века  людей века
двадцать  первого.  Впоследствии,  общаясь  между  собой,  мы  для  простоты
называли   будущий   роман    "Возвращение",   потому   только,    что   это
(посредственное) название у нас  уже  было,  а настоящее (хорошее)  название
надо было еще придумать. И в авторской заявке будущий роман  фигурировал как
"Возвращение". И в планы  редакционной  подготовки его занесли под  этим  же
названием. Так  что когда пора настала  книжку  выпускать, произошло то, что
происходило  неоднократно  и  до  того,  и  после: выяснилось,  что  во всех
бумагах,   списках,   планах  и   прочих  важных  документах   название  уже
зафиксировано, и теперь его не вырубишь топором.
     А  у  нас  уже  было  наготове  название,   которое  нам  действительно
нравилось.  Его придумал АН, прочитавший к  тому  времени роман Эндрю Нортон
"Рассвет  --  2250  от Р.Х."  --  роман  о  Земле,  еле-еле  оживающей после
катастрофы. "Полдень, XXII век" -- это было точно,  это было  в стиле самого
романа, и  здесь,  кроме всего прочего, был элемент полемики, очень  для нас
важный.  Братья  Стругацкие  принимали  посильное участие  в  идеологической
борьбе. Сражались, так сказать, в меру своих возможностей  на идеологическом
фронте.  (Господи!  Ведь мы  тогда и  в  самом  деле верили в  необходимость
противопоставить  мрачному, апокалиптическому,  махрово-реакционному взгляду
на будущее наш, советский, оптимистический, прогрессивный, краснознаменный и
единственно верный!)
     Новое название разрешено нам не было, но  удалось-таки  его втиснуть на
обложку хотя бы в качестве подзаголовка. Впрочем,  все это  --  пустяки. Нас
ожидали неприятности  покруче. Начались они с совершенно невинного сообщения
АН (письмо от 23.03.62):
     "Возвращение"  по   новому  постановлению   о   порядке   опубликования
научно-фантастических  и   научно-художественных   произведений   отправлено
цензурой в Главатом и вернется в Издательство в понедельник  или во вторник,
после чего выйдет в ближайший месяц..."
     А далее, после череды писем:
     29.05.62.  АН: "Даю информацию.  1. Вчера  из  Главатома пришло  "В"  с
резолюцией, дословно такой: "В повести А. и Б. Стругацких секретных сведений
не  содержится, но она написана  на низком  уровне  (!) и не рекомендуется к
опубликованию".  Так-то. Сейчас же  Нина Беркова* отнесла  эту  резолюцию  в
Главлит. Но  главлитского  начальства  не  было  на месте,  и  как отнесется
Главлит к этой идиотской цидуле -- неизвестно. Самое смешное, что книга наша
Главлитом уже подписана, но из-за гнусной рекомендации ее опять  задержали и
могут вообще не выпустить..."
     Для новых россиян  считаю  нужным  пояснить: Главлит,  то есть  Главное
управление  по делам литературы, -- это была та организация, которая  ведала
охраной государственной и военной тайны в литературе, дабы никакая секретная
информация   не  проскочила  в   книге  лопоухого  --  а   может   быть,   и
злонамеренного!  -- писателя  и  не  сделалась  достоянием  врага. Как  было
сказано выше,  в  отношении  "Возвращения" Главлит до  сих пор, вроде бы, не
питал  никаких враждебных  намерений, но вот теперь  возник некий  Главатом,
организация  новая,  с иголочки,  с неясными  пока  задачами, но,  видимо, с
немалыми  амбициями,  раз  с  ходу  берет  на себя право  судить  об  уровне
художественного произведения.
     И вот наконец... Дальше  я  даю  фактически  полный  текст  письма  АН,
отправленного  в интервале  8.06 --  12.06  (точной даты  нет). Это обширный
текст, но он,  по-моему, представляет определенный интерес для каждого, кому
захочется погрузиться  в ностальгически светлые, истинно  советские времена,
когда был Порядок и все  было Нормально. Особенно считаю нужным подчеркнуть,
что это -- июнь 1962 года, совсем недавно отгремел XXII съезд КПСС, на дворе
-- разгар  Первой Оттепели, "Один день Ивана Денисовича" вот-вот выдвинут на
Ленинскую премию... и вообще -- так вольно дышится в возрожденном Арканаре!

     ---------------------------------
     * Нина  Матвеевна Беркова  -- наш  редактор на  протяжении  долгих лет,
сделавшая очень мною для АБС в Детгизе. (Прим. авт.)


     "Вот  и   дождались  светлого  праздника:  "Возвращение"  из   Главлита
получено,   сдано   в   производство   и   выйдет,   по   утверждению   нач.
производственного отдела, в июле. Т.е. выйдет сигнал. Но получилось все так,
что  мне  даже не радостно. Мерзость случившегося беспредельна. Вот как  это
было:
     "ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ". Действующие лица: А. Стругацкий -- автор. Н.
Беркова --  редактор. Компанией  -- главный  редактор  Детгиза. Пискунов  --
директор Детгиза. Калинина -- чин в Главлите. Кондорицкий -- крупный  чин  в
Главатоме. Калинин, Ильин -- его референты.
     Как  ты помнишь, "В" было  передано в Главатом по требованию Главлита в
середине марта. В середине апреля, после троекратного напоминания о том, что
книгу нельзя задерживать так долго, что стоит производство и т.д., а также о
том, что от  них требуется всего-навсего  сообщить,  содержатся  ли  в книге
закрытые сведения по атомной энергетике, в Детгиз пришла официальная  бумага
за подписью Кондорицкого: "Закрытых сведений в книге не содержится, но книгу
печатать нельзя,  потому  что  она написана  на низком  уровне".  Уповая  на
благоразумие   главлитовских  работников,   мы  переслали  бумагу   к   ним.
Действительно, через день Калинина  сообщила, что книгу она, несмотря ни  на
что,  подписала,  но чтобы  отдать ее нам, она  должна знать, что  думает по
поводу  этой  резолюции  детгизовское  начальство.  И вот тут-то и началось.
Пискунов  сказал:  "Очень сожалею, но  из-за  одной  книжки  я  ссориться  с
государственным учреждением не буду". Компанией стал звонить к Кондорицкому,
чтобы выяснить, что тот имел в виду под словами "написано на низком уровне".
Но тут оказалось, что сам Кондорицкий книгу не читал, а читал  ее Калинин, а
Калинин уехал в отпуск и вернется к середине июня.  Так тянулось две недели.
Беркова  неутомимо  сидела  на  Компанийце  и  заставила   его   говорить  с
Кондорицким серьезно. В конце концов Кондорицкий не выдержал и сознался, что
развернутое заключение  на книгу, написанное Калининым, имеется, но  дать он
нам его не может, потому что оно секретное. "Хорошо, -- сказал Компанией, --
я  пришлю  к вам  своего  сотрудника  Беркову, пусть  она  посмотрит на  это
заключение". Кондорицкому ничего не оставалось, кроме как согласиться. И вот
Беркова отправилась в Главатом. Кондорицкий ее, конечно, не принял, а выслал
ей второго своего  референта, Ильина. Тот, рассыпаясь в  извинениях, сказал,
что заключение показать ей не может, оно-де не для  посторонних глаз, но что
он  его  помнит  и  может  сообщить  основные  положения.  Дальше  произошел
следующий  разговор (имей  в  виду,  что тут  нет  ни слова  преувеличения).
Беркова: Итак, что имеется в виду, когда вы утверждаете, что книга на низком
уровне? Ильин: Книга  очень сложна. Б. -- В  чем же? Она  содержит  закрытые
сведения? И. -- Нет, что  вы... Б. -- В ней есть утверждения, противоречащие
нашим взглядам на науку и технику? И. --
     Нет, об этом в заключении не сказано. Б. -- Так при чем же здесь низкий
уровень ?  И.  -- Имеется в  виду низкий литературный уровень. Б. -- Об этом
судить  не Главатому, но  что же  все-таки имеется в  виду? И.  --  В  книге
употребляется много сложных научно-технических  терминов, которые  непонятны
рядовому читателю. Б. -- Например? И. --  Ну... всякие. Вот, например,  есть
термин, который, может, и употребляется среди узких  специалистов, но массам
он  непонятен.  Б. -- Какой именно? И. -- Сейчас вспомню. А...  Абра... Ага,
вот. Абракадабра.  Б. (сдерживаясь). -- Это не научный термин.  А еще? И. --
Еще, например, есть термин... Ки... Кибер. Б. -- Вы слыхали  про такую науку
-- кибернетику? И. -- Слыхал. Б. -- Вот это слово из этой науки. И. -- Вот я
и говорю -- не всем будет понятно.  Б. -- И  все остальные ваши замечания  в
таком вот духе ? И. -- Да. Беркова вернулась  в Детгиз, доложила Компанийцу,
тот сейчас же позвонил в Главлит, и через час мы с Берковой пошли  в Главлит
и забрали "В". Сразу же отдали в производство. Вот и все. Здорово, правда?"
     Это было наше первое серьезное столкновение с машиной  цензуры, причем,
заметьте, не с  Главлитом даже, а  лишь с дочерним  его филиалом. Мы тогда с
огромным облегчением  перевели  дух,  но  мы  и представления еще  не имели,
каково это бывает НА САМОМ ДЕЛЕ.
     Вообще  надо признать, что "Возвращение"  совсем немного пострадало  от
идеологической   правки   и  только  на   редакционно-издательском   уровне.
"Возвращением" начался длинный цикл  романов и повестей, действующими лицами
которых были "люди  Полудня". В романе  был создан  фон,  декорация, неплохо
продуманный  мир  --  сцена,  на  которой  сам  Бог  велел  нам  разыгрывать
представления,  которые невозможно было по целому ряду причин и  соображений
разыграть  в декорациях обычной,  сегодняшней, реальной жизни.  Мир  Полудня
родился,  и авторы  вступили в него, чтобы не покидать этого мира долгие три
десятка лет.





 * 1961--1963 годы. * 

"ПОПЫТКА К БЕГСТВУ".
     Эта небольшая  повесть сыграла  для  нас огромную  роль, она  оказалась
переломной для всего  творчества ранних АБС. Сами авторы дружно считали, что
"настоящие Стругацкие" начинаются именно с этой повести.
     "Попытка..."  это  наше первое  произведение, где  пересеклись Прошлое,
Настоящее и Будущее, и мы впервые поняли, насколько эффективно и продуктивно
-- в чисто литературно-художественном плане -- такое пересечение.
     Это   первое   наше  произведение,  где  мы  открыли   для   себя  тему
Прогрессоров, хотя самого термина этого не было еще и в помине, а был только
вопрос: следует ли высокоразвитой цивилизации вмешиваться в дела цивилизации
отсталой, даже и  с самыми  благородными намерениями? Вопрос по тем временам
отнюдь  не тривиальный, ибо  любой  идеологически подкованный гражданин СССР
(включая братьев Стругацких, естественно) уверен  был, что вмешиваться надо,
и  даже необходимо, и всегда был  готов привести в пример Монголию, "которая
из  феодализма, благодаря бескорыстной  помощи  СССР,  перескочила  прямо  в
социализм".
     Далее: это  первое наше произведение, в котором мы ощутили всю сладость
и   волшебную    силу   ОТКАЗА   ОТ   ОБЪЯСНЕНИЙ.   Любых    объяснений   --
научно-фантастических, логических, чисто научных или даже псевдонаучных. Как
сладостно, оказывается, сообщить читателю:  произошло ТО-ТО и  ТО-ТО, а  вот
ПОЧЕМУ это произошло,  КАК произошло, ОТКУДА что взялось  -- НЕ СУЩЕСТВЕННО!
Ибо дело не в этом, а совсем в другом, в том самом, о чем повесть.
     И,  наконец, это  было  первое наше произведение, к  которому мы пришли
через жесточайший кризис, который  казался нам абсолютно непреодолимым целых
десять мучительных часов.
     Первые попытки разработать сюжет  относятся к январю 1962 года. Далекая
планета, население  на уровне  рабовладельческого  строя,  остатки  техники,
брошенные  здесь неряшливой сверхцивилизацией  в незапамятные времена (между
прочим, похоже  на "Пикник",  не  правда  ли?). Попытки  жрецов и "античных"
ученых исследовать и  применить  эту технику.  А потом  прибытие  на планету
землян-коммунаров  (в  сопровождении  дружественных  гуманоидов  из  системы
Сириуса-А) и  война,  страшная, беспощадная, бессмысленная  война,  когда  с
одной  стороны  применяется  сверхтехника, кое-как,  методом тыка  освоенная
невежественными  жрецами, а  с  другой -- не  менее  мощная техника землян и
"сириусян",  не  понимающих, что происходит, но  вынужденных отбиваться  изо
всех сил.
     Черновик писался в феврале-марте 1962 года.  Причем, помнится, поначалу
мы  не особенно  даже  спешили.  Нам  казалось, что  план  разработан вполне
удовлетворительно,   конец,  правда,   пока  неясен,  но   разных   эпизодов
напридумано  предостаточно,  надобно  только   сесть   и  написать.  Поэтому
предварительно  мы не  спеша сделали рассказ под  названием "Дорожный  знак"
(ставший впоследствии прологом  к "Трудно быть  богом"), а потом уже  только
перешли к повести.
     У этой повести не было пока никакого названия, даже условно-кодового, и
в рабочем  плане  ее теперь отсутствовали какие-либо  сириусяне, а была  там
компания  молодых  ребят XXII века, два парня и девушка, которые отправились
на малоисследованную планету  -- поохотиться  и вообще размять кости. С ними
летел  странный,  скучный и  диковатый дядька,  напросившийся  чуть ли не  в
последний   момент.   Этот   человек,   на   самом   деле   специалист    по
экспериментальной  психологии,  был намерен на протяжении всего  путешествия
тайно  производить разнообразные  психологические опыты над своими молодыми,
ничего  не подозревающими  спутниками. Изюминка  сюжета состояла в  том, что
разные странные  события на  борту  (эксперименты  дядьки-психолога)  плавно
переходят в странные и страшные события на  самой планете. Этот сюжетный ход
мы спустя десяток  лет  не  без успеха  применили в фантастическом детективе
"Дело  об убийстве"  ("Отель У  ПОГИБШЕГО  АЛЬПИНИСТА").  Здесь  же  ход  не
сработал. Почти  сразу  возник  некий  эмоциональный,  а потом и  логический
тупик,  писать  стало трудно, вязко, скучно. Написано было  уже две или  три
главки, страниц двадцать, но ощущение тупика не проходило, оно усиливалось с
каждой страницей. Стало ясно, что  писать этот сюжет мы не хотим. Писать его
неинтересно.  Какое, черт побери, нам дело до всех этих молодых бездельников
и  психологических экспериментов  над  ними?  И  при  чем  тут  этот скучный
зануда-дядька? И  на  кой  черт  нам вообще  все  эти  войны,  затеянные  по
недоразумению людьми, до которых нам нет никакого дела?..
     Работа остановилась.
     АН в отчаянии откупорил бутылку водки и хлопнул полстакана без
     всякой закуски. БН, человек  к спиртному безразличный, мрачно бродил по
комнате и садил сигарету за сигаретой.  Оба молчали. Говорить было не о чем.
И  незачем. Это был тупик  -- абсолютный, замшелый, ледяной и тесный  тупик.
Первый настоящий тупик в нашей рабочей биографии.
     Конечно,  нам  и  раньше  приходилось  сталкиваться  с  "сопротивлением
материала". Еще бы! И не раз, и  не два. Возникало как бы  временное удушье,
хотелось  вырваться,  продраться, пробиться, потому что там, за непроходимой
чащей  неподатливого эпизода,  был свет, видна  была дорога,  обрисовывалась
ясная  и привлекательная  сюжетная  цель. В таких  случаях мы просто бросали
работу над заупрямившимся эпизодом, огибали его и двигались  дальше.  Мы уже
научились оставлять  в тылу мелкие, несущественные очаги сопротивления. И не
было  еще случая, чтобы  такая вот тактика "танковых клиньев" давала осечку.
Недобитый  эпизод впоследствии либо без  труда приводился  в соответствие  с
основным  текстом, либо отбрасывался вовсе,  ибо  смотрелся ненужным на фоне
уже выстроенной вещи.
     Однако на  этот  раз мы столкнулись с  явлением, доселе нам незнакомым.
Перед нами встала  стена  -- мрачная  и абсолютно непроницаемая,  и за  этой
стеной ничего не  было видно.  Это была УТРАТА  ЦЕЛИ. Нам стало  неинтересно
все, что мы до сих пор придумали, и уже  написанные 10  -- 20 страниц никуда
нас не вели и ни для чего не годились.
     Ощущение  безысходности  и  отчаяния,  обрушившееся  на  меня тогда,  я
запомнил очень хорошо -- и  сухость во рту, и судорогу мыслей, и болезненный
звон в  пустой  башке... Но совершенно не  помню, кого из  нас  осенила  эта
гениальная идея: сделать дядьку-психолога пришельцем из  прошлого. "А как он
туда  попал, в XXII век?"  -- "А никак.  Тошно  ему здесь у  нас стало, он и
сбежал..." -- "Правильно! Прямо с допроса сбежал!" -- "Или из концлагеря!.."
Непроницаемая  стена рухнула,  и  как сразу сделалось  ясно и светло вокруг,
несмотря  на  глубокую ночь  на  дворе! Как стало  нам  снова интересно, как
заработала  фантазия,  как посыпались  предложения!  Весь план  за несколько
часов оказался вывернут наизнанку, выстроен  заново и засверкал неописуемыми
возможностями   и  перспективами...  Великая  вещь  --   творческий  кризис!
Переживать его нестерпимо мучительно, но когда он пережит, ты словно  заново
рождаешься  и чувствуешь себя, будто  питон  Каа, сбросивший старую кожу, --
всемогущим и великим...
     Повесть была написана на одном дыхании, за две-три  недели, и  получила
название "Возлюби ближнего",  очень скоро, впрочем, переделанное на "Возлюби
дальнего".  В  первом  варианте у нее вовсе не  было эпилога,  кончалась она
расстрелом колонны равнодушных машин из
     скорчера   (называвшегося   тогда   бластером)   и   отчаянием   Саула,
осознавшего, что нет на свете силы, способной переломить ход истории. Потом,
когда  повесть  уже  попала  в  редакцию,  вдруг  выяснилось,  что  "возлюби
дальнего"  --  это,  оказывается,  цитата  из  Ницше.  ("Низ-зя!") Тогда  мы
придумали эпилог,  в котором Саул Репнин бежит  из СОВЕТСКОГО  концлагеря, и
заодно  переменили  название  на  "Попытку  к бегству".  Этот  номер  у нас,
конечно, тоже  не  прошел  --  концлагерь  пришлось  все-таки  переделать  в
немецкий.  Но  и  после всех этих  переделок  повесть  смотрелась  недурно и
оказалась  способна  произвести  небольшую  сенсацию  в  узких  литературных
кругах.  Даже  такой  ревнитель  строгой,  без  всяких  вольностей,  научной
фантастики, как Анатолий Днепров,  объявил ее, помнится, гениальной: так ему
понравился  необъяснимый  и  необъясненный сквозьвременной  скачок  героя --
скачок,  не имеющий никакого внутреннего обоснования, кроме самого что ни на
есть главного: сюжетно-смыслового.
     "Можно  нарушать любые  законы  -- литературные  и  реальной  жизни, --
отказываться  от  всякой  логики  и  разрушать   достоверность,  действовать
наперекор всему  и  всем мыслимым-немыслимым предписаниям  и правилам,  если
только  в  результате  достигается  главная  цель:   в  читателе  вспыхивает
готовность к сопереживанию, --  и  чем сильнее эта готовность,  тем  большие
нарушения и разрушения позволяется совершать автору".
     Так или примерно так сформулировали  мы для себя итоговый опыт работы с
"Попыткой...",  и этот вывод  не раз  в дальнейшем позволял нам "выходить из
плоскости  обычных  (в  том  числе  и  собственных)  представлений"  --  как
происходило  это  и  в  "Понедельнике...",  и  в  "Улитке...",  и  в  "Граде
обреченном", и в "Отягощенных злом" много-много лет спустя...


"ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ".
     Можно ли считать этот роман произведением о Светлом Будущем? В какой-то
степени,  несомненно,  да. Но в  очень  незначительной  степени.  Вообще,  в
процессе работы роман  претерпевал  изменения весьма существенные. Начинался
он (на стадии замысла), как веселый, чисто приключенческий, мушкетерский:
     1.02.62. АН: "... Ты уж  извини, но я вставил <в детгизовский план 1964
года> "Седьмое  небо",  повесть  о  нашем  соглядатае  на  чужой  феодальной
планете,  где  два  вида  разумных  существ.  Я  план  продумал,  получается
остросюжетная штука,  может  быть  и  очень веселой,  вся  в  приключениях и
хохмах, с пиратами, конкистадорами и прочим, даже с инквизицией..."
     Сама  по себе  идея "нашего соглядатая  на чужой планете" возникла  уже
тогда,  когда мы писали "Попытку к бегству"  (там мельком упоминается  некто
Бенни Дуров, который как раз и  работал таким соглядатаем на Тагоре). Теперь
вот  дошла  очередь и  до  нее,  хотя мы  еще  плохо себе  представляли  все
возникающие возможности и перспективы.
     Почему  название "Седьмое  небо" отобрано было у ненаписанной повести о
магах  и оказалось передано ненаписанной же  повести  "о нашем  соглядатае",
становится  ясно  из  письма  АН,  большой  отрывок  из  которого   я  здесь
воспроизвожу,  дабы  читатель  мог на конкретном примере  представить  себе,
насколько первоначальные авторские планы  и наметки способны  отличаться  от
окончательного воплощения идеи. Даты на письме нет, относится оно, видимо, к
середине марта 1963.
     "...Существует  где-то планета, точная копия  Земли, можно с небольшими
отклонениями,  в  эпоху  непосредственно  перед   Великими   географическими
открытиями. Абсолютизм, веселые пьяные мушкетеры, кардинал, король, мятежные
принцы,  инквизиция,  матросские  кабаки,  галеоны   и  фрегаты,  красавицы,
веревочные лестницы, серенады  и пр. И вот в  эту страну  (помесь Франции  с
Испанией  или   России  с  Испанией)  наши  земляне,  давно  уже  абсолютные
коммунисты, подбрасывают "кукушку" -- молодого здоровенного красавца с таким
вот кулаком, отличного  фехтовальщика и пр.  Собственно, подбрасывают не все
земляне  сразу, а  скажем,  московское  историческое  общество. Они  однажды
забираются к кардиналу и говорят ему: "Мы оставляем тебе вот этого парнишку,
ты его будешь оберегать от козней, вот тебе за  это  мешок золота, а если  с
ним  что случится,  мы  с  тебя живого шкуру снимем". Кардинал  соглашается,
ребята оставляют у  планеты трансляционный спутник, парень по тамошней  моде
носит  на  голове  золотой  обруч  с  вмонтированным  в  него вместо  алмаза
объективом телепередатчика, который передает на спутник,  а  тот -- на Землю
картины  общества.  Затем парень  остается  на этой  планете  один,  снимает
квартиру  у г-на  Бонасье  и  занимается тасканием  по  городу, толканием  в
прихожих у вельмож,  выпитием в кабачках,  дерется на шпагах  (но  никого не
убивает,  за ним даже  слава  такая пошла),  бегает за  бабами  и  пр. Можно
написать хорошо эту  часть,  весело и смешно. Когда он лазает по  веревочным
лестницам, он  от  скромности закрывает  объектив  шляпой  с пером. А  потом
начинается  эпоха географических  открытий.  Возвращается  местный Колумб  и
сообщает, что открыл  Америку,  прекрасную,  как  Седьмое  Небо,  страну, но
удержаться  там нет никакой возможности: одолевают  звери, невиданные по эту
сторону океана. Тогда кардинал  вызывает нашего  историка и говорит: помоги,
ты можешь многое, к чему лишние жертвы. Дальше понятно. Он вызывает помощь с
Земли -- танк высшей  защиты и десяток приятелей с бластерами,  назначает им
рандеву на том  берегу и  плывет  на галеонах  с солдатами.  Прибывают туда,
начинается война, и обнаруживается, что звери эти -- тоже разумные существа.
Историки   посрамлены,  их  вызывают  на  Мировой  Совет  и  дают  огромного
партийного  дрозда за баловство. Это  можно написать весело и интересно, как
"Три  мушкетера",  только  со средневековой мочой и грязью,  как  там  пахли
женщины, и в  вине была масса дохлых мух.  А подспудно  провести  идею,  как
коммунист,  оказавшийся  в  этой  среде,  медленно,  но  верно  обращается в
мещанина, хотя для читателя он остается милым и добрым малым..."
     Не правда ли,  это уже почти  ТО,  но  притом же  и не  совсем ТО, а  в
некотором смысле даже и  вовсе НЕ ТО. Такого  рода планы  у АБС было принято
называть  "крепким основательным  скелетом". Наличие  подобного скелета было
необходимым  (хотя  и недостаточным)  условием начала  настоящей  работы. По
крайней мере, в  те времена.  Позже  появилось  еще одно  чрезвычайно важное
условие: надо было обязательно знать, "чем сердце успокоится" -- каков будет
конец  задуманного произведения,  последняя пограничная вешка, к  которой  и
надлежит тянуть линию сюжета.  В  начале 60-х мы еще не понимали,  насколько
это важно, а потому частенько рисковали и вынуждены были по ходу дела менять
сюжет целиком. Как это и произошло с "Седьмым небом".
     "Крепкий основательный скелет" романа обещал замечательную работу.  Но,
видимо, уже на  ранней стадии обсуждения  между соавторами возникли какие-то
различия в подходах, еще они не взялись за работу, а уже возникла дискуссия,
деталей которой я, разумеется, не помню, но общий ход ее можно проследить по
отрывкам  из  писем АН.  (Письма  БН  вплоть  до  63-го  года  включительно,
напоминаю, утрачены безвозвратно.)
     17.03.63. АН:  "Всю программу, тобою  намеченную, мы  выполним  за пять
дней. Предварительно же мне хочется сказать тебе, бледнопухлый брат мой, что
я  за вещь легкомысленную  --  это  о "Седьмом небе". Чтобы женщины плакали,
стены смеялись,  и пятьсот негодяев кричали: "Бей! Бей!" и ничего  не  могли
сделать с одним коммунистом..."
     Последняя  фраза --  слегка измененная цитата из  любимой нами трилогии
Дюма, а вообще-то  речь идет,  видимо, о том,  в каком именно ключе работать
новый роман.  У БН есть какие-то свои  соображения  по  этому поводу.  Какие
именно, можно догадаться из следующего отрывка.
     22.03.63. АН:  "О  "Наблюдателе"  (так я переименовал "Седьмое не бо").
Если тебя интересует бьющая ключом жизнь  вокруг, то ты будешь  иметь полную
возможность вывалить свои  внутренности в "Дни Кракена" и в  "Магов".  А мне
хотелось создать повесть об абстрактном благородстве, чести ч радости, как у
Дюма. И не  смей  мне противоречить.  Хоть одну-то  повесть без  современных
проблем  в  голом  виде.  На  коленях  прошу,  мерзавец!   Шпаг  мне,  шпаг!
Кардиналов! Портовых кабаков!.."
     Вся  эта переписка шла на весьма  интересном внутриполитическом фоне. В
середине декабря 1962 года  (точной  даты  не помню) Хрущев посетил выставку
современного  искусства   в   Московском  Манеже.  Науськанный  (по  слухам)
тогдашним  главою  идеологической комиссии  ЦК Ильичевым разъяренный  вождь,
великий  специалист, сами понимаете, в области живописи и  изящных  искусств
вообще, топал ногами, наливался черной кровью и брызгал слюной на два метра.
     Все без исключения средства массовой  информации немедленно  обрушились
на  абстракционизм и  формализм  в  искусстве, словно последние  десять  лет
специально  готовились, копили  материал,  того только  и ждали, когда же им
наконец разрешат высказаться на эту животрепещущую тему.
     Словно застарелый  нарыв лопнул. Гной и  дурная кровь заливали газетные
страницы.  Все  те,  кто  последние  "оттепельные"  годы попритих  (как  нам
казалось),  прижал  уши  и  только озирался затравленно, как  бы в  ожидании
немыслимого, невозможного, невероятного  возмездия  за прошлое  --  все  эти
жуткие  порождения  сталинщины  и бериевщины,  все  эти  скрытые  и открытые
доносчики,  идеологические  ловчилы  и  болваны-доброхоты,  все   они  разом
взвились из своих укрытий,  все  оказались  тут как тут, энергичные, ловкие,
умелые гиены пера, аллигаторы пишущей машинки.
     Но и это было  еще  не все. 7 марта  1963 в  Кремле  "обмен мнениями по
вопросам литературы и искусства"  был продолжен. К знатокам изящных искусств
добавились Подгорный,  Гришин,  Мазуров.  Обмен  мнениями  длился  два  дня.
Газетные  вопли еще  усилились,  хотя, казалось,  усиливаться  им  было  уже
некуда.
     Во благовременье гнойная волна докатилась и до нашей околицы, до тихого
нашего цеха фантастов. 26 марта 1963 состоялось расширенное совещание секции
научно-фантастической  и приключенческой литературы Московской  писательской
организации. Присутствовали:
     Георгий  Тушкан  (председатель   секции,  автор  ряда   приключенческих
произведений  и НФ-романа  "Черный смерч"), А. П. Казанцев, Георгий Гуревич,
Анатолий Днепров, Роман Ким (автор повестей "Тетрадь, найденная в  Сунчоне".
"Девушка из Хиросимы", "По прочтении сжечь"),
     Сергей Жемайтис (заведующий НФ-редакцией в "Молодой  гвардии"), Евгений
Павлович Брандис  и  многие  другие. Вот характерный  отрывок  из подробного
отчета АН по этому поводу:
     "...И  вот  тут  началось  самое страшное.  Выступил  Казанцев.  Первая
половина его выступления была целиком посвящена Альтову и Журавлевой. Вторую
я  уже не слушал, потому  что мучился, не  зная,  как поступить. Вот  тезисы
того, что он говорил. Альтовское направление в фантастике, слава богу, так и
не  получило развития. И  это не удивительно,  потому  что в массе советские
фантасты  -- люди  идейные. Альтов на  совещании  в  58 году обвинял "нас  с
Днепровым"  в   том,  что  мы  (Днепров   и  он,   Казанцев)  присосались  к
единственной, всем надоевшей теме --  столкновению двух миров. Нет,  товарищ
Альтов,  эта тема нам не надоеда, а вы -- безыдейный человек (стенографистки
пишут наперебой. Вообще все стенографировалось). В "Полигоне "Звездная река"
Альтов выступает  против постулата скорости света  Эйнштейна. Но в тридцатых
годах фашисты мучали и  преследовали Эйнштейна именно  за этот постулат. Все
вещи Альтова так или иначе играют  на руку фашизму...  Дальше я не слушал. У
меня холодный пот выступил.  Все сидели, как мертвые, уставясь в стол, никто
ни звука не  проронил,  и  вот  тогда я понял,  что  в  первый раз  в  жизни
столкнулся с Его  Величеством  Мстящим Идиотом,  с тем, что  было в 3.7-м  и
49-м. Выступить  с протестом? А если  не поддержат?  Откуда мне знать, что у
них за пазухой?  А если это уже  утверждено  и  согласовано?  Трусость  мною
овладела страшная, да ведь  и не даром, я же боялся и за тебя. А потом я так
рассвирепел,  что  трусость  исчезла.  И когда Казанцев  кончил,  я  заорал:
"Разрешите мне!" Тушкан, недовольно на  меня поглядев, сказал: "Ну  что вам,
ну  говорите". Стругацкий: "При всем моем уважении к Александру  Петровичу я
решительно протестую. Алътова можно любить и не  любить, я  сам его не очень
люблю, но подумайте, что вы говорите. Альтов -- фашист! Это же ярлык, это же
стенографируется, мы  не в  пивной  сидим,  это черт знает что,  это  просто
непорядочно!"  (Это я помню, но  я еще что-то нес,  минут на пять).  Секунда
мертвой  тишины. Затем  железный  голос Толи  Днепрова: "Я со  своей стороны
должен заявить,  что  не слыхал, чтобы  Альтов обвинял  меня в пристрастий к
теме борьбы двух миров. Он  обвинял меня в том, что действующие  лица у меня
не  люди, а идеи и машины". Затем все зашумели,  заговорили.  Казанцев начал
объяснять, что он хотел сказать,  а я  трясся от злости  и  больше ничего не
слыхал.  И  когда  все  закончилось, я встал, выругался и  сказал  Голубеву:
пойдем  отсюда, здесь ярлыки  навешивают. Громко сказал.  Мы  пошли  вниз, в
кабак, и там выдули "бутылку настойки какой-то".
     Вот теперь  уже, кажется, всем без  исключения сестрам было  наконец-то
выдано по серьгам.
     Впрочем,  никого  не  посадили.  Никого  даже  не  исключили  из  Союза
писателей. Более того,  посреди гнойного потока разрешили даже построить две
или  три  статьи  с  осторожными  возражениями  и  изложением  своей  (а  не
партийной)  точки  зрения.  Возражения  эти  тотчас  же  были  затоплены   и
затоптаны, но  факт их появления уже означал, что  намерения бить насмерть у
начальства нет.
     Но нам было не столько страшно, сколько тошно. Нам было мерзко и гадко,
как от тухлятины. Никто не понимал толком, чем вызван был этот стремительный
возврат на  гноище. То ли власть отыгрывалась на своих за болезненный щелчок
по  носу,  полученный  совсем  недавно во  время Карибского  кризиса. То  ли
положение  в сельском хозяйстве еще  более ухудшилось, и уже предсказывались
на ближайшее будущее перебои с  хлебом (каковые и произошли в 1963-м). То ли
просто пришло время показать  возомнившей о себе "интеллигузии", кто  в этом
доме хозяин и с  кем  он  -- не  с Эренбургами вашими, не с Эрнстами  вашими
Неизвестными,  не  с подозрительными  вашими Некрасовыми, а со старой доброй
гвардией,  многажды   проверенной,   давным-давно  купленной,  запуганной  и
надежной.
     Можно было выбирать любую из этих версий или все вместе. Но  одно стало
нам ясно, как говорится, до боли. Не надо иллюзий. Не надо надежд на светлое
будущее. Нами управляют жлобы и враги культуры. Они никогда не будут с нами.
Они всегда будут против нас. Они никогда не позволят нам говорить то, что мы
считаем правильным, потому что они считают правильным  нечто совсем иное.  И
если для  нас  коммунизм -- это мир свободы  и  творчества, то  для них  это
общество,   где   население  немедленно  и  с  наслаждением   исполняет  все
предписания партии и правительства.
     Осознание этих простых, но далеко для нас не очевидных тогда истин было
мучительно, как всякое осознание  истины,  но и  благотворно в то же  время.
Новые  идеи   появились   и  настоятельно  потребовали  своего  немедленного
воплощения.  Вся  задуманная  нами  "веселая,  мушкетерская"  история  стала
смотреться совсем в  новом  свете, и БН не потребовалось долгих речей, чтобы
убедить  АН  в необходимости  существенной  идейной коррекции "Наблюдателя".
Время   "легкомысленных   вещей",   время  "шпаг   и  кардиналов",   видимо,
закончилось. А  может  быть, просто еще  не  наступило.  Мушкетерский  роман
должен был, обязан был стать романом о  судьбе интеллигенции,  погруженной в
сумерки Средневековья.
     Из  дневника АН: "...12 -- 16 <апреля 1963> был в Ленинграде. Составили
приличный план "Наблюдателя" (бывш. "Седьмое небо")..."
     13.08.63. "... В июне написано "Трудно быть  богом". Сейчас колеблемся,
неизвестно,  куда  девать. В Детгиз не  возьмут.  М.б.  попробовать в "Новый
мир"?"
     В  "Новый мир" давать  мы так и не попробовали, но вот в толстый журнал
"Москва"  попытались. Безрезультатно. Рукопись  была нам оттуда возвращена с
рецензией, помнится,  снисходительно-отрицательной:  "Москва",  оказывается,
фантастики не печатает.
     Вообще,  роман  вызвал  разноречивые  отклики  у  читающей  публики.  В
особенности  озадачены были  наши  редакторы.  В  этом  романе  все им  было
непривычно,  и масса пожеланий (вполне дружеских, между  прочим, а  вовсе не
злобно-критических) была высказана. Нам пришлось основательно поработать над
текстом и  добавить целую большую сцену,  где Арата Горбатый требует у героя
молнии и  не  получает их. Поразительно, что роман  этот  прошел  через  все
цензурные рогатки без каких-либо особых  затруднений. То ли тут  сыграл роль
либерализм тогдашнего "молодогвардейского" начальства, то ли точные действия
замечательного  редактора  нашего. Белы Григорьевны  Клюевой, а  может быть,
дело было в том,  что шел некий откат после недавней идеологической истерики
--  враги наши  переводили дух  и благодушно  озирали вновь захваченные  ими
плацдармы и угодья.
     Впрочем,   по  выходе  книги  реакция  определенного  рода  последовала
незамедлительно. Пожалуй, это был первый случай, когда по Стругацким ударили
из  крупных  калибров.  Академик  АН  СССР  Ю.  Францев  обвинил  авторов  в
абстракционизме и  сюрреализме, а почтенный  собрат  по  перу В. Немцов -- в
порнографии.  К  счастью,  это  были  пока еще  времена,  когда  разрешалось
отвечать  на  удары,  и за нас  в своей блестящей статье  "Миллиарды  граней
будущего" заступился И. Ефремов. Да и политический  градус  на дворе к  тому
времени поуменьшился.  Словом,  обошлось.  Идеологические  шавки  еще иногда
потявкивали  на  этот  роман из  своих подворотен,  но  тут подоспели  у нас
"Сказка о Тройке", "Хищные вещи века", "Улитка на склоне" -- и роман "Трудно
быть богом" на их фоне вдруг,  неожиданно для авторов,  сделался даже  неким
образцом  для подражания.  Стругацким  уже  выговаривали:  что  же  вы,  вот
возьмите "Трудно быть богом" -- ведь можете же, если захотите, почему бы вам
не работать и дальше в таком ключе?..
     Роман,  надо  это  признать,  удался.  Одни  читатели  находили  в  нем
мушкетерские  приключения, другие -- крутую фантастику. Тинэйджерам нравился
острый сюжет, интеллигенции -- диссидентские идеи и антитоталитарные выпады.
На протяжении доброго десятка лет по всем социологическим опросам роман этот
делил первое-второе рейтинговое место с "Понедельником". На сегодняшний день
(октябрь 1997 года) он вышел  в  России общим тиражом свыше 2 миллионов  600
тысяч экземпляров, и это не считая советских изданий на иностранных языках и
на языках народов СССР.  А среди зарубежных изданий  он до  сих пор занимает
прочное  второе  место  сразу за  "Пикником".  По  моим данным, он  вышел за
рубежом 34-мя изданиями в семнадцати странах.


"ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ В СУББОТУ".
     Повесть  о магах,  ведьмах, колдунах и волшебниках  задумана была  нами
давно, еще в конце  50-х. Мы совершенно  не представляли себе сначала, какие
события  будут  там  происходить,  знали  только, что  героями  должны  быть
персонажи сказок, легенд, мифов и страшилок всех времен и народов. И все это
-- на  фоне современного научного  института  со всеми  его онерами,  хорошо
известными  одному соавтору из личного  опыта, а  другому  --  из  рассказов
многочисленных  знакомых-научников.   Долгое  время  мы  собирали   шуточки,
прозвища, смешные  характеристики  будущих героев  и  записывали все это  на
отдельных клочках бумаги (которые потом,  как  правило, терялись). Реального
же продвижения  не  происходило: мы никак не могли придумать ни  сюжета,  ни
фабулы.
     А практически все началось  с  дождливого вечера на кисловодской Горной
станции, где дружно изнывали от скуки два сотрудника Пулковской обсерватории
-- м.н.с. Б.  Стругацкий  и старший инженер Лидия Камионко.  На  дворе стоял
октябрь 1960  года.  БН только что прекратил труды свои по поискам места для
Большого  Телескопа в мокрых и  травянистых горах Северного Кавказа и теперь
ждал, пока  закончатся  всевозможные  формальности,  связанные  с  передачей
экспедиционного  имущества, списанием остатков,  оформлением отчета и прочей
скукотищей. А Л. Камионко, приехавшая на Горную станцию  отлаживать какой-то
новый прибор, отчаянно бездельничала  по причине  полного отсутствия погоды,
пригодной  для  астрономических  наблюдений.  И вот от  скуки принялись  они
как-то вечером сочинять рассказик без начала и конца, где  был такой же  вот
дождь, такая  же  тусклая  лампа  на  шнуре  и без абажура,  такая  же сырая
веранда,  заставленная старой мебелью и  ящиками  с  оборудованием, такая же
унылая скука,  но  где  при  всем  при  том происходили  всякие  забавные  и
абсолютно невозможные вещи -- странные  и нелепые люди появлялись из ничего,
совершались некие  магические действия, произносились  абсурдные  и  смешные
речи,  и  кончалась  вся  эта  четырехстраничная,  вполне  сюрреалистическая
абракадабра замечательными словами: "ДИВАНА НЕ БЫЛО!!!".
     Домой БН возвращался через Москву  с заездом к  брату-соавтору и там, в
кругу семьи, зачитал вслух эти брульоны, вызвавшие дружный
     смех и всеобщее одобрение. Впрочем, тогда все на том и закончилось, нам
и в голову не пришло, что таинственно исчезнувший диван -- это на самом деле
сказочный диван-транслятор, а  разные странные типы,  описанные там  же, это
маги,  которые  за названным транслятором гоняются.  Все шло  своим чередом,
впереди был еще не один год размышлений и самонастройки.
     Сначала  АБС  именовали  будущую книгу  "Восьмое небо",  затем "Седьмое
небо". Название "Понедельник  начинается  в субботу"  имеет  свою историю  и
довольно забавную.
     Надо  сказать,  что  начало 60-х  было  временем  повального  увлечения
Хемингуэем. Никого  не читают сейчас с таким наслаждением  и восторгом, ни о
ком  не говорят так много и так страстно,  ни за чьими книгами не гоняются с
таким  азартом, причем  все  --  вся читающая публика от старшеклассника  до
академика включительно.  И  вот однажды, когда БН сидел у себя  на работе  в
Пулковской   обсерватории,  раздался  вдруг  звонок  из  города  --  звонила
старинная  его  подруга  Наташа  Свенцицкая,  великий  знаток  и  почитатель
Хемингуэя. "Боря, --  произнесла  она со сдержанным волнением. -- Ты знаешь,
сейчас  в Доме  Книги  выбросили новый  томик  Хэма, называется "Понедельник
начинается в субботу"..." Сердце БН тотчас подпрыгнуло и сладко замлело. Это
было  такое  точное,  такое подлинно хемингуэевское название,  --  сдержанно
грустное,   сурово  безнадежное,   холодноватое   и   дьявольски  человечное
одновременно...  Понедельник начинается в субботу, это значит: нет праздника
в нашей жизни, будни переходят снова в будни, серое остается серым,  тусклое
-- тусклым... БН не сомневался  ни секунды: "Брать! -- гаркнул он. -- Брать,
сколько дадут. На все деньги!..." Ангельский смех был ему ответом...
     Шутка получилась хороша. И не пропала даром, как  это обычно  бывает  с
шутками! БН  сразу же конфисковал прекрасную выдумку, заявив, что  это будет
замечательное    название    для    будущего    замечательного   романа    о
замечательно-безнадежной любви. Этот роман  никогда  не был написан, он даже
никогда не был как следует придуман, конфискованное название жило в записной
книжке  своей  собственной  жизнью,  ждало  своего  часа и  через  пару  лет
дождалось.  Правда, АБС  придали  ему  совсем  другой, можно сказать,  прямо
противоположный сугубо оптимистический  смысл, но никогда потом  об этом  не
жалели. Наташа тоже не возражала.  По-моему, она была даже в каком-то смысле
польщена.
     Вообще, "Понедельник..." -- в значительной степени капустник, результат
развеселого коллективного  творчества. "Нужны  ли  мы  нам?" -- такой лозунг
действительно висел в одной из лабораторий, кажется,
     ГОИ. "Вот  по дороге едет ЗИМ, и им я буду задавим" --  гениальный стих
моего  старого друга  Юры Чистякова, великого специалиста по стихосложению в
манере  капитана  Лебядкина. "Мы хотим  построить  дачу.  Где?  Вот  главная
задача..."  -- стишок из газеты  "За новое Пулково". И т.д., и пр., и т.п. В
заключение  не  могу  не  отметить, что  цензура не слишком трепала эту нашу
повесть. Повестушка вышла смешная, и  придирки к ней тоже были смешные. Так,
цензор  категорически потребовал выбросить из текста какое-либо упоминание о
ЗИМе, в те времена Молотов был  заклеймен,  осужден, исключен  из  партии, и
автомобильный  завод  его  имени  был  срочно  переименован  в  ГАЗ.  Горько
усмехаясь, авторы  ядовито предложили,  чтобы  стишок  звучал так:  "Вот  по
дороге  едет  ЗИЛ, и им я буду задавим". И что же? К их огромному изумлению,
Главлит охотно на этот собачий бред согласился. И в таком вот малопристойном
виде этот стишок издавался и переиздавался неоднократно.
     Многое   тогда  нам  не   удалось  спасти.  "Министра   государственной
безопасности  Малюту  Скуратова", например. Или  строчку в рассказе Мерлина:
"Из озера поднялась рука, мозолистая и своя..." Еще какие-то милые пустячки,
показавшиеся кому-то разрушительными...
     Все  (или  почти  все),  некогда  утраченное, позже  было  благополучно
восстановлено   благодаря   дружным   и  самоотверженным  усилиям   люденов,
перерывших  кучу разных  переизданий и черновиков.  Света Бондаренко, Володя
Борисов, Вадим  Казаков, Виктор  Курильский,  Юрий  Флейшман --  спасибо вам
всем!


 * 1964--1966 годы. * 

"УЛИТКА НА СКЛОНЕ"/"БЕСПОКОЙСТВО".
     С марта 1965  года у братьев  Стругацких появляется  наконец постоянный
рабочий дневник. 4 марта 1965 года два  молодых новоиспеченных писателя -- и
года еще не прошло, как они стали членами Союза писателей -- впервые в своей
жизни  приезжают  в  Дом   творчества  в  Гагры.  Здесь  все  прекрасно   --
замечательная  погода,   великолепное   обслуживание,   вкусная  еда,  почти
безукоризненное здоровье, прекрасное самочувствие, в загашниках .полно новых
идей и годных для разработки ситуаций. Все очень хорошо!
     Все  было бы изумительно  хорошо,  если бы  не  выяснилось вдруг,  что,
оказывается, Стругацкие-то находятся  в  состоянии творческого кризиса!  Они
этого пока не знают. Им кажется, что все в  порядке,  что  все  у них ясно и
понятно. Ясно,  чем надо заниматься,  и понятно, о чем они будут писать. Они
ведь  привезли  с собою неплохо задуманный  роман. Впрочем,  точнее было  бы
сказать, что это не роман, а пока еще только
     недурно придуманная  ситуация. Представьте себе остров. На этом острове
каким-то образом оказываются  люди -- терпят, например, кораблекрушение или,
скажем, прибыли туда в составе научной экспедиции. И они  видят там обезьян.
Обезьяны эти  ведут  себя  как-то не  так,  как-то очень странно, совсем  не
по-обезьяньи.  Они  жирны  и  медлительны,  и  они совсем  не  боятся людей,
наоборот  -- стараются  держаться к  ним  поближе.  И  на  острове  начинают
происходить загадочные события, внезапные сумасшествия среди людей, странные
необъяснимые смерти...  И  обнаруживается  в  глубине острова  поселок,  где
туземцы  живут  вперемешку  с  этими обезьянами  --  жалкое, явно вымирающее
племя,  состоящее   как  бы  из  одних  слабоумных  дебилов...  Ну  и  потом
выясняется, что  во всем виноваты именно эти странные  обезьяны. Выясняется,
что это не обычные обезьяны,  а некие ПАРАОБЕЗЬЯНЫ, псевдообезьяны, которые,
оказывается,  питаются человеческими мыслями. Они высасывают из человека его
интеллект, используя его так  же, как  мы с  вами используем энергию Солнца.
Только Солнце от  этого не  страдает, а люди  вот  сходят  с ума и  умирают.
Символ,  как вы понимаете,  достаточно  прозрачный: жирные, жадные, жаждущие
одних  только  плотских  радостей  существа  живут   за  счет  человеческого
интеллекта,  активно  превращая  духовное в  плотское, идеи и  замыслы --  в
дерьмо,  Да  еще  и  убивая  носителя  разума при  этом.  Обыватели. Мещане.
Жлобье...
     Вот как  это выглядело первоначально.  И весь первый день  в  Гаграх мы
занимались  тем,  что  всячески  обрабатывали  и  достраивали  эту  сюжетную
ситуацию. На второй день мы отказались от обезьян. Какое нам до  всего этого
дело  --  обезьяны  какие-то,  остров,  туземцы... Нас  общество интересует!
Социум!
     Не надо обезьян  и  не  надо острова. В конце концов, можно взять некое
государство неопределенного социального устройства. И там будут не обезьяны.
Там будет параллельная эволюция!  ТЕНЬ БЕЛКОВОЙ ЖИЗНИ на Земле. Оказывается,
с незапамятных времен на Земле существует параллельный тип живых существ, не
имеющих  самостоятельной  формы.  Это,  как зафиксировано в нашем  дневнике,
некая  ПРОТОПЛАЗМА-МИМИКРОИД.   Протоплазма-мимикроид  внедряется  в   живые
существа и  питается их  соками. Она уже уничтожила в свое время трилобитов.
Потом  она  уничтожила динозавров. Потом эта страшная  протоллазма-мимикроид
напала на неандертальцев. Это было сложней, неандертальцы имели уже  зачатки
разума, с  ними  ей было труднее бороться,  но  и  неандертальцы  тоже,  как
известно,  сошли  с   дороги  эволюции.  А  сейчас   эта  протоплазма  вовсю
размножается на людях, на  нас с вами. Замечательно,  что при  этом человек,
оккупированный протоплазмой,  не  меняется, в общем-то, в своих проявлениях.
Он  остается,   вроде   бы,   прежним  человеком  --  просто   он  перестает
интересоваться какими-либо  духовными  проблемами. У  него  остаются  только
проблемы  материальные  -- пожрать, выпить,  переспать,  поглазеть... Что же
мешает протоплазме  захватить сей  мир? А  дело  в  том, что  когда  человек
усиленно размышляет, протоплазма  этого не способна выдержать,  она начинает
распадаться,   гибнет  и  разливается  омерзительным,   быстро  испаряющимся
киселем...
     Такие вот малоаппетитные картинки возникали тогда перед нашими глазами.
Легко видеть, здесь была и социальная символика, и концепция, и новая по тем
временам сюжетная ситуация -- все было... Но ничего не получилось. Сейчас  я
уже не знаю (или не помню), почему. Не шло. Застопорило.  Опять застопорило,
как  это  уже случилось с  нами  четыре года  назад,  во  время  работы  над
"Попыткой к бегству". Опять был тупик, и опять мы испытали панику того рода,
какую мог бы  испытать  Дон  Жуан, которому врач вдруг сказал: "Все, сударь.
Увы, но вам следует забыть об этом. И навсегда".
     Исполненные паники, мы принялись судорожно  листать наши заметки, где у
нас, как и у всякого  порядочного  молодого писателя, был  громадный  список
всевозможных сюжетов, идей и ситуаций. И на одной из  этих ситуаций, издавна
нас привлекавшей и увлекавшей,  мы остановились.  Представьте  себе,  что на
некоей планете живут два вида разумных существ.  И между ними идет борьба за
выживание,  война. Причем война  не  технологическая, формы которой  земному
человеку  знакомы  и привычны, а биологическая,  которая  для  постороннего,
земного, наблюдателя  на войну вообще не  похожа.  Военные действия  на этой
планете воспринимаются  землянином  как  некое,  скажем, пока  необъясненное
физиками  сгущение атмосферы, либо  вообще  как  созидательная  деятельность
чужого разума.  Но  уж никак не  война. В  дневнике перечисляются  некоторые
приемы военных действий: "Заболачивание, и обджунгливание, и обизвесткование
(метод обороны); прямое отравление болезнями: вирусы, бактерии; расшатывание
наследственности  мутагенными  вирусами;  уничтожение <старых>  и  внедрение
новых инстинктов; вирусы, стерилизующие  мужчин..." Земляне  прилетают, и --
ах! -- оказываются в такой вот невероятной каше,  где совершенно  невозможно
отличить чьи-то целенаправленные  действия  от  судорожных  движений  слепой
Природы.
     Когда-то, несколько лет назад, такой сюжет  казался нам привлекательным
и многообещающим, и вот теперь, пребывая в состоянии паники и даже отчаяния,
мы решили попробовать его. Мы сели, как сейчас помню, на пляже и продуваемые
ледяным  мартовским  ветерком  и согреваемые уже ласковым мартовским солнцем
принялись внимательно и осторожно прорабатывать ситуацию.
     ...Пандора. Конечно, планетой должна была стать Пандора. Давно уже нами
придуманная  странная  и  дикая  планета,  где  обитают странные  и  опасные
существа. Прекрасное место для наших событий -- планета, покрытая джунглями,
сплошь заросшая непроходимым лесом. Из этого  леса кое-где торчат, наподобие
амазонских  мезас,  описанных Конан Дойлем в "Затерянном мире", белые скалы,
плоскогорья,  практически  необитаемые, --  именно  здесь земляне устраивают
свои базы. Они  ведут наблюдение за планетой, практически не вмешиваясь в ее
жизнь и,  собственно, не пытаясь даже вмешиваться, потому что земляне просто
не  понимают,  что  тут  происходит. Джунгли живут  здесь  своей  загадочной
жизнью. Иногда там исчезают люди, временами их удается найти, временами нет.
Пандора превращена землянами в нечто вроде охотничьего заповедника. Тогда, в
середине 60-х, мы еще ничего не  знали  об экологии  и слыхом  не  слыхали о
Красной  книге.  Поэтому  одним  из  распространенных  занятий  людей нашего
будущего  была  охота. И вот охотники  приезжают на Пандору для  того, чтобы
убивать тахоргов,  удивительных  и  страшных  зверей... И  там  же,  на этой
планете, который  месяц уже  живет  Горбовский, и никто не понимает, что ему
здесь надо  и на что тратит он свое драгоценное время великого звездолетчика
и члена Мирового Совета.
     Горбовский  --  наш старый  герой,  в какой-то степени он олицетворение
человека будущего, воплощение  доброты  и ума, воплощение интеллигентности в
самом  высоком смысле  этого  слова.  Он сидит на краю  гигантского  обрыва,
свесив ноги, смотрит на странный лес, который расстилается под ним до самого
горизонта и чего-то ждет.
     В Мире Полудня давно-давно уже решены все  фундаментальные социальные и
многие    научные    проблемы.    Разрешена    проблема    человекоподобного
робота-андроида,  проблема   контакта   с  другими  цивилизациями,  проблема
воспитания, разумеется. Человек стал беспечен. Он словно бы потерял инстинкт
самосохранения. Появился Человек Играющий.  (Вот когда  впервые появляется у
нас   это  понятие   --  Человек   Играющий.)   Все   необходимое   делается
автоматически,  этим  заняты  миллиарды   умных  машин,  а  миллиарды  людей
занимаются только тем, чем им нравится  заниматься. Как мы  сейчас играем  в
шахматы,  в  крестики-нолики  или  в  волейбол, так  они  занимаются наукой,
исследованиями,  полетами в космос, погружениями в глубины. Так  они изучают
Пандору -- небрежно, легко, играя, развлекаясь. Человек Играющий...
     Горбовскому страшно. Горбовский подозревает, что  добром такая ситуация
кончиться не может, что рано или поздно человечество напо
     рется в  Космосе на некую  скрытую опасность, которую представить  себе
сейчас даже не может, и тогда человечество ожидает шок, человечество ожидает
стыд,  поражение,  смерти -- все, что угодно... И вот  Горбовский, со  своим
сверхъестественным чутьем на необычайное, таскается  с планеты  на планету и
ищет СТРАННОЕ. Что именно -- он и сам не знает. Эта дикая и опасная Пандора,
которую земляне так  весело и в охотку осваивают уже несколько десятков лет,
кажется ему средоточием каких-то скрытых угроз.  И он сидит здесь  для того,
чтобы оказаться на  месте в тот момент, когда  что-то произойдет. Сидит  для
того,  чтобы  помешать людям  совершать  поступки опрометчивые,  торопливые,
поймать их, как расшалившихся детей, "над пропастью во ржи"...
     Все это происходит на Горе. В Лесу же происходят свои дела. По-моему, в
самиздатовской  статье известного опального генетика Эфроимсона мы  вычитали
броскую фразу о  том,  что человечество могло бы  прекрасно  существовать  и
развиваться исключительно за счет партеногенеза. Берется женское яйцо, и под
воздействием  слабо  индуцированного  тока  оно  начинает   делиться:  через
положенное  время  получается,  разумеется, девочка, обязательно  девочка  и
притом точная,  разумеется,  копия  матери. Мужчины не нужны.  Вообще.  И мы
населили  наш  Лес  существами по крайней  мере  трех видов:  во-первых, это
колонисты,  разумная  раса, которая  ведет войну с негуманоидами; во-вторых,
это женщины, отколовшиеся от колонистов, размножающиеся партеногенетически и
создавшие  свою  очень   сложную  биологическую  цивилизацию;  и,   наконец,
несчастные крестьяне -- мужики и бабы, про которых за бранными своими делами
все попросту забыли.  Они жили себе в деревнях... Когда нужен был  хлеб, они
были  нужны.  Научились выращивать хлеб без крестьян -- про  них  забыли.  И
живут они теперь сами по себе, со своей старинной технологией, со старинными
своими  обычаями, совершенно оторванные от  бурно текущей реальной  жизни. И
вот  в  этот  шевелящийся  зеленый ад  попадает  землянин. В  первоначальном
варианте наш старый знакомец  Атос-Сидоров. Он там живет, пропадает от тоски
и исследует этот мир, не умея выбраться, не в силах найти дорогу домой...
     Вот  так возникают первые наметки повести, ее скелет.  Идет  разработка
глав. Мы уже понимаем, как должна быть построена повесть: глава "вид сверху,
с  Горы",  глава "вид изнутри,  из Леса". Мы придумываем, что  речь крестьян
должна быть медлительна, вязка и многословна, и все они беспрестанно врут. И
врут не потому, что нехорошие или такие уж  аморальные, а просто  их мир так
устроен, что никто ничего толком не знает, все  лишь передают слухи, а слухи
почти всегда врут...
     Эти  медлительные  существа,   всеми  заброшенные,  никому  не  нужные,
становятся  для  нас  как  бы  символом  человечества, оказавшегося  жертвой
равнодушного  прогресса.  Выясняется, что нам очень интересно рисовать  этих
людей, появляется  какое-то сочувствие  к ним,  готовность к  сопереживанию,
жалость, обида за них...
     Мы начинаем писать, пишем главу за главой --  глава "Горбовский", глава
"Атос-Сидоров"    --    и    постепенно   из    самой   ситуации    начинает
выкристаллизовываться концепция, очень важная, очень для  нас существенная и
новая.   Это   концепция   взаимоотношений   между   человеком  и   законами
природы-общества. Мы  знаем,  что  все  движения  наши,  и  нравственные,  и
физические,  управляются  определенными  законами.  Мы   знаем,  что  каждый
человек, который пытается противостоять этим законам, рано или  поздно будет
сломлен,   повержен,   уничтожен,  как   был   сломлен  пушкинский  Евгений,
осмелившийся  крикнуть  Вершителю  Истории:  "Ужо  тебе!.."  Мы  знаем,  что
оседлать  Историю  может  только  тот  человек, который действует  в  полном
соответствии с ее законами...  Но что  же тогда делать человеку, которому НЕ
НРАВЯТСЯ САМИ ЭТИ ЗАКОНЫ?!
     Когда  речь идет о  законах физических,  что ж, там  проще,  мы как  бы
привыкли, притерпелись к их непреложности. Или же  научились  их обходить. А
иногда и использовать  себе во  благо. Человек должен падать -- но летает. В
том числе и в космос. А если жесткий закон природы не позволяет ему, скажем,
двигаться вспять по оси времени -- что ж, это грустно, конечно. Но это факт,
с которым можно, в конце концов, смириться, и причем  без особого напряжения
чувств.
     Гораздо  труднее  смириться  с  неодолимой  силой  законов  истории   и
общества.  Попытайтесь  представить  себе, например,  мировосприятие  людей,
которые до революции были ВСЕ, а после революции  стали НИЧТО. С детства они
знали,  что  Россия создана именно для них, и все у  них будет  замечательно
хорошо.  И  вдруг мир рухнул.  Вдруг те  социальные  условия, к которым  они
привыкли,  куда-то подевались, и  возникли совершенно новые,  безжалостные и
невероятно  жестокие.  И  при  этом  самые  умные  из  этих  людей прекрасно
понимали, что  таковы  законы развития общества, что  это не чья-то там злая
воля  бросила  их в  грязь,  на  самое дно жизни, а  слепая, но  непреложная
закономерность  истории. Как они  должны были к этому относиться? Как должен
относиться человек к  закону общества, который ему  кажется плохим? Можно ли
вообще ставить так вопрос? Плохой закон общества и хороший закон общества --
что это  такое? Производительные силы непрерывно  развиваются -- это  хорошо
или  плохо? Производительные силы рано или  поздно  войдут в  противоречие с
производственными отношениями
     --  это хорошо или плохо? Я помню, мы много рассуждали на эти темы. Это
было интересно. А потом -- очень скоро -- мы поняли,  что фактически об этом
и пишем, потому  что судьба  нашего землянина, оказавшегося  среди крестьян,
замордованных  и обреченных, как раз и содержит в себе если не ответ, то, по
крайней   мере,  сам   вопрос.  Ведь   там  у  нас  существует  и  властвует
прогрессирующая  цивилизация,  биологическая  цивилизация  женщин.  И   есть
остатки  прежнего вида гомо сапиенс, которым суждено неумолимо и обязательно
погибнуть под напором "передового,  прогрессивного". Так вот,  наш землянин,
наш собрат  по  виду, попавший в  этот мир,  --  как он  должен относиться к
открывшейся  ему  картине?  Историческая  правда  здесь  на  стороне  крайне
неприятных, чужих и  чуждых  ему самодовольных и самоуверенных  амазонок.  А
сочувствие   героя   целиком   и  полностью   на  стороне   этих  туповатых,
невежественных, беспомощных и  нелепых мужичков и баб, которые его  все-таки
спасли,  выходили, жену ему  дали, хату,  признали  его  своим... Что должен
делать,  как  должен  вести  себя  цивилизованный  человек, понимающий, куда
направлен ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ ему прогресс? Как он должен относиться к прогрессу,
если этот прогресс ему -- поперек горла?!..
     6 марта мы написали первые  строчки:  "Сверху  лес  был  как  пятнистая
пена..." 20 марта  мы закончили первый вариант. Мы писали быстро. Коль скоро
план был разработан в подробностях,  мы начинали писать очень быстро. Но тут
нас ждал сюрприз: поставивши последнюю  точку,  мы  обнаружили, что написали
нечто  никуда не  годное, не лезущее ни в какие ворота. Мы вдруг поняли, что
нам  нет  абсолютно  никакого  дела  до  нашего  Горбовского.  Причем  здесь
Горбовский?  Причем  здесь  светлое будущее с его проблемами, которые мы  же
сами и  изобрели?  Елки-палки! Вокруг  нас  черт  знает что  творится, а  мы
занимаемся выдумыванием проблем  и задач  для наших  потомков. Да неужели же
сами потомки  не сумеют в своих проблемах разобраться, когда  дело  до  того
дойдет?!  И  уже  21  марта  мы  решили,  что  повесть  считать  законченной
невозможно, что с ней надо что-то  делать, что-то кардинальное. Но тогда нам
было еще совершенно не ясно -- ЧТО ИМЕННО?
     Было  понятно,  что  те  главы, которые  касаются  Леса,  годятся:  там
"ситуация  слилась с  концепцией", все закончено  и закруглено.  Эта повесть
внутри повести  может даже существовать отдельно. А вот  что касается части,
связанной с  Горбовским,  то  она никуда не  годится.  Она  нам  НЕИНТЕРЕСНА
сейчас. Главы  с Горбовским надлежит вынуть  из общего  текста и отложить  в
сторону. Пусть полежат.
     (Так  они  и пролежали  "в стороне"  аж до середины  80-х,  когда  были
опубликованы отдельной повестью с названием "Беспокойство".)
     Вынуть главы было легко, трудно было их достойным образом заменить. Чем
заменить? Ответа на этот  мрачный  вопрос мы  пока не знали.  Кризис породил
половину повести, но  никуда  не  делся,  он  по-прежнему нависал  над нами.
Такого  вот  двойного кризиса ("с  разделяющимися  боеголовками") мы  еще не
видывали. Но настоящего отчаяния уже не  было --  мы были почему-то уверены,
что с проблемой справимся. В следующий раз  мы  встретились в конце  апреля.
Увы, я уже  не помню сейчас,  как и  кому пришла в голову генеральная  идея,
определившая  содержание и  суть второй  половины  повести.  В  дневнике,  к
сожалению, этого нет.  В дневнике,  собственно, и сама по себе  формулировка
идеи отсутствует. Просто  28  апреля вдруг появляется запись: "Горбовский --
Перец, Атос  -- Зыков". И тут же: "I.  Убежавшая машинка. 2. Сборы в лес. 3.
Уговаривает  всех, чтобы взяли в  лес..."  Идея о том, что  из  повести надо
убрать будущее и заменить его настоящим, возникла  и заработала.  В дневнике
появляются новые имена. Начинается разработка линии "Перец", уже в том виде,
в  котором   она  потом  реализовалась.  "Не  состоялась  встреча-рандеву  с
начальником, который иногда выходит  делать  зарядку...", "договаривается  с
шофером на  завтра...",  "ждет в  грузовике, с грузовика снимают  колеса..."
Что-то  здесь  с нами произошло, что-то важное. Возникла идея Управления  по
делам Леса  -- этой бредовой пародии на  любое  государственное  учреждение.
Каким-то образом  и кому-то из нас пришло в голову,  что одну фантастическую
линию, линию Леса, надо дополнить второй, но  уже, скорее, символической. Не
научно-фантастической,  а  именно  символической.  Один  человек  мучительно
пытается  выбраться из  Леса;  другой  человек, совсем иного типа и  склада,
должен мучительно стараться попасть в Лес, чтобы узнать, что там происходит.
     30  апреля в дневнике впервые появляется слово  "Управление", а за  ним
идет  "штатное  расписание": Группа  Искоренения,  Группа  Изучения,  Группа
Вооруженной  Охраны,  Группа Научной  Охраны...  Идет подробный план  первой
главы,  обрывки  будущих  рассуждений  героев,  и  вот  --  фундаментального
значения строчка: "Лес -- будущее".
     Именно с этого момента все встает на свои места. Повесть перестает быть
научно-фантастической --  она становится просто фантастической, гротесковой,
символической,  как вам  будет  угодно. Во  всем  появляется  скрытый смысл,
каждая  сцена  наполняется  новым содержанием. Что  такое  Лес? Лес  --  это
Будущее. Про  которое мы ничего не  знаем. О котором мы можем только гадать,
как  правило,  безосновательно, о  котором  у  нас  есть  только  отрывочные
соображения, так легко распадающиеся  под  лупой сколько-нибудь пристального
анализа. О Будущем, если честно, мы знаем достоверно лишь одно: оно совершен
     но не  совпадает  с любыми нашими  представлениями о нем. Мы  не  знаем
даже, будет ли мир Будущего  хорош или плох -- мы, в  принципе,  не способны
ответить на этот вопрос, потому что,  скорее всего,  он  будет  нам безмерно
чужд,  он  будет  до  такой степени  не  совпадать  с  любыми  нашими  о нем
представлениями,  что  к  нему нельзя  будет  применять  понятия  "хороший",
"плохой", "неважнецкий", "ничего себе".  Он будет просто чужой и ни с чем не
сравнимый, как мир современного мегаполиса ни с чем не сравним и ни с чем не
сообразен в глазах современного каннибала с острова Малаита.
     Тот Лес, который мы  уже создали, прекрасно вписывался в эту концепцию.
Почему  бы не  представить  себе,  что  в  отдаленном  будущем  человечество
сольется  с  природой,  сделается  в  значительной  мере частью ее?  Человек
перестанет быть человеком в современном смысле  этого слова. Не так уж много
для этого надо. Деформируйте  у  homo sapiens всего  лишь  один инстинкт  --
инстинкт  размножения.  Этот   инстинкт,   как  на   фундаменте,   стоит  на
бисексуальности,  на  двуполости вида.  Уберите  один  из  полов  --  у  вас
получатся абсолютно новые существа, похожие на людей, но уже не люди.  У них
будут совершенно другие, чуждые нам нравственные принципы, совершенно другие
представления о  том,  что  должно и что можно,  другие  цели, другой  смысл
жизни, в конце концов...
     И в  этом аспекте совершенно по-другому выглядел  не написанный еще мир
Управления.  Что такое Управление в  нашей  новой,  символической  схеме? Да
очень  просто -- это Настоящее! Это Настоящее, со  всем  его хаосом, со всей
его безмозглостью, удивительным  образом  сочетающейся с многоумудренностью.
Настоящее,  исполненное   человеческих  ошибок   и   заблуждений  пополам  с
окостенелой  системой  привычной антигуманности. Это  то  самое Настоящее, в
котором люди все  время думают о Будущем, живут ради Будущего, провозглашают
лозунги во  славу Будущего и в то же  время гадят на это Будущее, искореняют
это  Будущее, всячески  изничтожают  ростки  его,  стремятся превратить  это
Будущее  в   асфальтированную  автостоянку,  стремятся   превратить  Лес   в
английский  парк  со стрижеными  газонами,  чтобы  Будущее сформировалось не
таким, каким оно способно  быть, а таким, каким нам хотелось  бы его сегодня
видеть...
     Интересно,  что  эта  счастливая  идея,  которая  помогла  нам  сделать
сюжетную  линию  "Управления"  и  которая совершенно по-новому осветила  всю
повесть  в  целом,  в  общем-то, осталась  совершенно  недоступна  массовому
читателю. По  пальцам  одной руки  можно пересчитать людей,  которые  поняли
авторский замысел  целиком.  А  ведь мы по всей  повести  разбросали намеки,
расшифровывающие  нашу  символику. Казалось бы, одних только  эпиграфов  для
этого достаточно.  Будущее  как бор,  будущее  --  Лес.  Бор  распахнут тебе
навстречу,  но ничего уже не  поделаешь, Будущее  уже  создано...  И улитка,
упорно ползущая  к вершине Фудзи,  это  ведь тоже символ движения человека к
Будущему -- медленного, изнурительного, но неуклонного движения  к неведомым
высотам...
     И вот вопрос: должны ли мы, авторы, рассматривать как наше поражение то
обстоятельство, что  идея,  которая  помогла  нам  сделать повесть  емкой  и
многомерной, осталась, по сути, не понята читателем? Не знаю. Я знаю только,
что  существует  множество  трактовок  "Улитки...",  причем  многие  из этих
трактовок  вполне  самодостаточны и ни  в  чем не противоречат тексту.  Так,
может быть, это как  раз хорошо, что вещь  порождает  в  самых  разных людях
самые разные представления  о  себе? И, может быть,  чем больше разных точек
зрения,  тем больше оснований считать  произведение удачным? В конце концов,
оригинал картины "Подвиг лесопроходца Селивана"  был "уничтожен, как предмет
искусства,  не  допускающий  двоякого  толкования".  Так  что,  может  быть,
единственная возможность для "предмета искусства"  уцелеть как раз в  том  и
состоит, чтобы иметь не одно, а множество толкований?
     Впрочем,  "Улитке..."  возможность  множественного  ее   толкования  не
слишком помогла. На многие годы ее сделали  запретной для чтения. В мае 1968
года некто В. Александров  (видимо, титанического ума мужчина)  в  партийной
газете  "Правда  Бурятии"  посвятил  "Улитке...",  опубликованной в  журнале
"Байкал",  замечательные строки (цитирую  с некоторыми купюрами, ни  в малой
степени не меняющими смысла филиппики):
     "...Авторы не говорят, в  какой стране происходит действие, не говорят,
какую  формацию   имеет  описываемое   ими  общество.   Но  по  всему  строю
повествования, по тем событиям и рассуждениям,  которые  имеются  в повести,
отчетливо видно, кого они подразумевают. Фантастическое общество, показанное
А.  и  Б.  Стругацкими  <...>  -- это конгломерат людей,  живущих  в  хаосе,
беспорядке, занятых бесцельным, никому  не нужным трудом, исполняющих глупые
законы   и   директивы.    Здесь   господствует   страх,   подозрительность,
подхалимство, бюрократизм..."
     Поневоле задумаешься: а не был  ли  автор  критической  заметки скрытым
диссидентом, прокравшимся в партийный  орган, дабы под благовидным предлогом
полить  грязью  самое  справедливое  и  гуманное  советское  государственное
устройство? Впрочем, эта заметка была только первой в целой серии разгромных
рецензий  по   поводу  "Улитки...".   В  результате  повесть   была  впервые
опубликована целиком уже
     только в новейшие времена, в 1988  году. А тогда, в конце  60-х, номера
журнала "Байкал", где была опубликована часть "Управление"  (с великолепными
иллюстрациями Севера  Гансовского!), были изъяты из библиотек и водворены  в
спецхран. Публикация эта  оказалась  в  самиздате,  попала  на  Запад,  была
опубликована  в  мюнхенском  издательстве  "Посев", и  впоследствии люди,  у
которых при обысках она обнаруживалась, имели неприятности.
     Сами  соавторы  дружно любили, более того -- уважали эту свою повесть и
считали ее  самым  совершенным и  самым значительным своим  произведением. В
России  (СССР)  по  понятным причинам  общий тираж  ее  изданий сравнительно
невелик -- около 1200 тысяч экземпляров, а вот за рубежом ее издавать любят:
27 изданий в 15  странах  -- уверенный  третий результат после  "Пикника"  и
"Трудно быть богом".


 * 1967--1968 годы. * 

"СКАЗКА О ТРОЙКЕ".
     Я весьма основательно забыл, с чего начиналась работа над "Сказкой...".
Если  базироваться  только  на  документах, то  создается  впечатление,  что
никакой предварительной подготовки  у нас вообще не было -- просто съехались
6  марта  1967  года в Доме творчества, что в подмосковном поселке Голицыне,
понапридумывали на протяжении четырех дней разных хохмочек, нарисовали  план
Китежграда, построили  какой-никакой  сюжетец да и  начали  на  пятый  день,
помолясь, работать черновой текст.
     Очень  возможно, что так оно все и было.  Первый план не сохранился, --
видимо, составлен был на  отдельном листочке, который потом  либо выбросили,
либо потеряли. Сохранилась только короткая запись в дневнике: "Составлен 1-й
план повести. 18  пунктов. Из  них  5, 9, 13, 17 -- Кодло обедает. Составлен
подробный  план  1-го  пункта. Имя  резонера  --  Панург".  "Кодло"  --  это
несомненно прообраз Тройки.  Похоже, само понятие "Тройка" появляется только
11  марта:  Члены:  полковник  мотокавалерии б/и  <то  есть  -- Без  Имени>,
пищевик-хозяйственник Рудольф  Архипович  Хлебоедов,  процедурщик Фарфуркис,
научный консультант и  секретарь Саша  Привалов. Представитель горисполкома,
комендант колонии тов. Зубо Иннокентий Филиппович".
     Здесь   мы   видим,   кажется,   единственное   в   истории  упоминание
имени-отчества товарища Зубо,  а что  же касается товарища  Хлебовводова, то
здесь он пока еще зовется Хлебоедовым.
     Не могу  не рассказать о возникновении  имени Фарфуркис. 22.12.66.  БН:
"...Получил еще одно  письмо из-за  границы (вернее,  из  Ленинграда, но  от
какого-то заезжего туриста Мойры Фарфуркиса). Написано по-русски  на  бланке
Роял-отеля и начинается так: "Дородой  госродин!  Длиное  время я бываю  ваш
поклоник через ваши книги.  Я  приехал  Ленинград,  желая  участвовать  вами
беседе.  Прошу  собчить  мне  вашу  возможность..." и т.д. Сообщить ему  мою
возможность я не  в состоянии, потому что он забыл написать, где остановился
и где его здесь искать. Но он дает обратный адрес в Лондоне..."
     БН  не  только  написал АН об  этом курьезном  послании  неведомого  М.
Фарфуркиса,  но и  рассказал о  нем  же друзьям и коллегам  в ресторане Дома
писателей.  Коллеги   восприняли  его  рассказ  довольно  равнодушно,  но  в
прищуренных  глазах Ильи  Иосифовича Варшавского  появился  вдруг  странный,
прямо  скажем, дьявольский  блеск, и  заметивший этот блеск  БН  моментально
догадался обо  всем.  Варшавский был  тут же  разоблачен, во  всем (с  явным
удовольствием)  признался  и  благосклонно подарил БН  замечательную фамилию
"Фарфуркис" для дальнейшего и произвольного употребления.
     Вообще же,  в отличие от "Понедельника...", "Сказка..." мало напоминает
коллективный капустник -- практически  все там придумано АБС, и  практически
единовременно,  на протяжении  этих  трех  Голицынских  недель.  Может быть,
именно поэтому авторы оказались к концу срока выжаты, как лимон, и вымотаны,
словно галерные каторжники.
     25 марта 1967 появляется  запись: "Сделали  8 стр. и ЗАКОНЧИЛИ ЧЕРНОВИК
на 132 стр. Устали до опупения.  Последние страницы брали штурмом, не кровью
-- сукровицей!"
     Признание  в  своем  роде  уникальное.  Мы,  действительно,  устали  от
"Сказки..." необычайно,  непривычно и мучительно. Очень и очень нелегкая это
работа: непрерывно хохмить и зубоскалить на протяжении двадцати дней подряд.
Полагаю, это под  силу  только безукоризненно молодым, здоровым и энергичным
людям. Во всяком случае, никогда более на подобный подвиг АБС не оказывались
способны. "Сказка..." оказалась  их последним юмористическим  произведением.
Хотя  попытки продолжить "Сказку..."  делались  неоднократно  -- сохранились
наметки,  специально  придуманные хохмочки, даже некие  сюжетные  заготовки.
Последние  по этому поводу записи в рабочем дневнике относятся к ноябрю 1988
года:
     "Тройке поручено решать межнациональные отношения методом моделирования
в НИИЧАВО, Китежграде  и  окрестностях.  Пренебрежение предложениями ученых.
Главное -- чтобы Тройка ничего не теряла -- фундаментальное условие. Поэтому
все модели ведут к чуши.
     "Гласность!" --  произнес Лавр Федотович, и все замолчали и выкатили на
него  зенки преданно и восторженно. "Демократизация!"  -- провозгласил  он с
напором, и все  встали  руки  по  швам  и выразили на лицах  решимость пасть
смертью  храбрых  по  первому  требованию  председателя.  "Перестройка!"  --
провозгласил  Лавр  Федотович и поднялся  сам. <...>  Мучительные  и опасные
поиски бюрократа. Нет таких. Кругом -- только жертвы бюрократизма".
     Однако мы  так  и не собрались взяться за это продолжение --  пороху не
хватило,  заряда  бодрости  и  оптимизма, да  и  молодости  с  каждым  годом
оставалось в  нас  все  меньше  и меньше, пока  не растворилась  она совсем,
превратившись в нечто качественно иное.
     Как продолжение "Понедельника..."  -- сюжетное, идейное, стилистическое
--  "Сказка...",   скорее,  не  получилась.  "Понедельник..."  --  сочинение
веселое,  юмористическое, "беззубое зубоскальство",  как говаривали  Ильф  с
Петровым.    "Сказка..."    --   отчетливая   и   недвусмысленная    сатира.
"Понедельник..."   писали   добрые,   жизнерадостные,   веселящиеся   парни.
"Сказка..."  писана  желчью  и  уксусом.  Жизнерадостные  парни подрастеряли
оптимизм, добродушие свое, готовность понять и  простить и  сделались злыми,
ядовитыми и  склонными  к неприязненному восприятию  действительности. Да  и
времена на  дворе образовались соответствующие. Слухи о реабилитации Сталина
возникали  теперь  чуть  не  ежеквартально.  Фанфарно  отгремел  смрадный  и
отвратительный,  как газовая  атака,  процесс  над  Синявским и Даниэлем. По
издательствам   тайно   распространялись   начальством  некие   списки  лиц,
публикация  коих представлялась нежелательной. Надвигалось 50-летие  ВОСР, и
вся идеологическая бюрократия по этому поводу стояла  на ушах... Даже самому
изумрудно-зеленому  оптимисту   ясно  сделалось,  что  Оттепель  "прекратила
течение свое"  и  пошел откат,  да  такой, что в пору было готовиться сушить
сухари.
     "Сказка..." писалась для Детгиза и по заказу Детгиза.  Но то, что у нас
получилось, Детгиз вряд ли рискнул бы напечатать  даже и в лучшие времена, а
уж теперь о публикации и речи быть не могло.
     И действительно, отказ печатать "Сказку..." последовал в  разное время,
но  отовсюду. Как  правило,  отказывали на  уровне  знакомых  редакторов  --
вежливо  и сожалительно, но  иногда  "Сказка..." доходила до  начальства,  и
тогда она удостаивалась  высокого  раздражения,  переходящего  в  высочайшее
негодование. С особенно громким скандалом выброшен был из журнала "Знание --
сила" отрывок с монологом Клопа Говоруна.
     27.04.68.  АН: "...Отрывок  велели  снять.  Начальник цензора,  который
ведает журналом, давать объяснения отказался,  однако  стало известно, что и
сам он в недоумении. Оказалось, что отрывок  читал сам Романов -- это  глава
Главлита  --  и заявил,  что в отрывке есть  некий вредный подтекст.  Будучи
робко спрошен, что это за подтекст, Романов якобы только буркнул: "Знаем мы,
какой".
     Вот загадка, так и оставшаяся неразгаданной: почему всех их  так  пугал
(либо приводил в праведное  негодование) Клоп Говорун? Какая скрытая даже от
самих авторов антисоветская аллюзия заключалась в этом образе  -- несомненно
ярком и выпуклом,  но, по замыслу авторов,  ведь не более,  чем  шутливом  и
вполне балаганном? Мы так и не сумели выяснить этого в те времена, а  теперь
эта тайна, видимо, умерла вместе со  своей эпохой. Ходили смутные слухи, что
кто-то  из  начальников  среднего  звена   заподозрил   в  Клопе  (осмелился
заподозрить!) кого-то  из самых наисильнейших мира сего,  но кого именно?  И
заподозрил ли? Ведь заподозрить несложно. Но как донести до подчиненных свое
подозрение? Не является  ли подозревающий крамолу такого  рода уже и  сам, в
свою очередь, в некотором смысле крамольником?..
     В  октябре  вдруг  открылась  возможность  опубликовать  "Сказку..."  в
альманахе   "НФ"   издательства  "Знание".  Составителем  очередной   книжки
альманаха оказался Север Гансовский, прекрасный  писатель,  чудесный,  милый
человек  и наш хороший  прият