Джон Стейнбек. "И проиграли бой"
перевод И.Багрова
Мятежных духов буйные полки
Тех, что его презрели произвол,
Вождем избрав меня. Мы безуспешно
Его престол пытались пошатнуть
И проиграли бой. Что из того?
Не все погибло: сохранен запал
Неукротимой воли, наряду
С безмерной ненавистью, жаждой
И мужеством - не уступать вовек.
А это ль не победа?
Дж. Милтон "Потерянный рай"
1
Наконец стало смеркаться. На улице зажглись фонари, замигала
неоновая вывеска ресторана: в воздухе яркими цветами распускались
красные огоньки. В комнате Джима Нолана по стенам побежали розоватые
отблески рекламы. Два часа просидел Джим в маленьком, без подушек,
кресле-качалке, положив ноги на белое постельное покрывало. Но вот
совсем стемнело, он опустил ноги на пол, похлопал по затекшим икрам,
замер, чувствуя, как их закололо. Встал, включил свет; лампочка без
абажура осветила обстановку комнаты: большую белую кровать с
белоснежным покрывалом, письменный стол золотистого дуба, чистый,
некогда красный ковер, - ворс давно выносился и проглянула бурая
основа.
Джим подошел к умывальнику в углу, вымыл руки, пригладил мокрыми
пальцами волосы. Взглянул в зеркало над умывальником, чуть задержавшись
на собственных небольших серых глазах. Достал из кармана расческу с
прищепкой, как у авторучки, пригладил прямые каштановые волосы,
аккуратно разделил их на косой пробор. На Джиме был темный костюм и
серая шерстяная рубашка с открытым воротом. Взяв полотенце, он вытер им
обмылок и бросил в открытый бумажный пакет на постели. В пакете лежали:
безопасная бритва, четыре пары новых носков, сменная серая шерстяная
рубашка. Он оглядел комнату и небрежно закрыл пакет. Еще раз, по старой
привычке, взглянул в зеркало, выключил свет и вышел.
Спустился по узкой, голой лестнице и постучал в соседнюю с выходом
дверь. Она чуть приоткрылась, выглянула хозяйка, увидев Джима, открыла
дверь шире, была она крупной блондинкой с черной родинкой на губе.
- Это вы, ми-и-стер Нолан? - улыбаясь, протянула она.
- Я уезжаю,- сказал Джим.
- Комнату за вами оставить, ведь вы же вернетесь?
- Нет, я уезжаю насовсем. Получил письмо, зовут.
- Не получали вы у меня никаких писем, - недоверчиво произнесла
женщина.
- Оно пришло на работу. Я не вернусь. У меня уплачено за неделю
вперед.
Улыбка сползла с лица хозяйки и сменилась злобной гримасой.
- Вы должны были уведомить меня заранее, за неделю, - бросила она.
- Таков порядок. А раз не уведомили, недельный аванс я вам не верну.
- Не беда. Я и не прошу. Просто я не знал, надолго ли у вас
задержусь.
И вновь на лице хозяйки заиграла улыбка.
- Хоть вы и недолго у меня прожили, а хорошим таким постояльцем
себя зарекомендовали. Будете в наших краях - милости прошу. Найду для
вас местечко. Вот моряки; как в порт заходят, непременно у меня
останавливаются. И всегда у меня для них есть комната. И они идут
только ко мне.
- Спасибо, я учту, миссис Миэр, ключ я оставил в двери.
- Свет выключили?
- Конечно.
- Ладно, уж завтра утром все схожу проверю. Не хотите чуток выпить
на дорожку?
- Нет, спасибо. Мне пора.
Она догадливо прищурилась.
- Может, вы скрываетесь? Может, я чем помочь смогу?
- Да нет, никто за мной не гонится. Просто я меняю работу. Ну, что
ж, доброй вам ночи, миссис Миэр.
Она протянула напудренную руку. Джим пожал ее, переложив пакет в
свободную руку: пальцы у хозяйки оказались мягкими и слабыми.
- Помните, у меня всегда найдется комната. Из года в год у меня
одни и те же постояльцы, будь то моряки или торговцы.
- Запомню. Спокойной ночи.
Она смотрела ему вслед, пока он выходил из дома, спускался с
бетонного крыльца на тротуар.
На углу он взглянул на часы в витрине ювелира - половина восьмого.
Он прибавил шагу, держа путь на восток; миновал кварталы универсальных
магазинов и дорогих лавок с экзотическим товаром; потом пошел узкими,
уже притихшими и опустевшими в вечерний час улочками оптовых складов, -
все ворота заперты на деревянные засовы, упрятаны за проволочные
решетки. Наконец он вышел на старую, с особняками в три этажа, улицу.
На нижних этажах держали ломбарды, торговали старым инструментом; на
верхних - принимали неудачливые зубные врачи и юристы. Джим вглядывался
в каждую дверь и наконец нашел нужный номер. Вошел в темный подъезд,
поднялся по узкой лестнице с резиновой дорожкой, прижатой медными
спицами на каждой ступеньке. Наверху горел лишь маленький ночничок, а в
длинном коридоре из-за одной двери с матовым стеклом пробивался тусклый
свет. Джим подошел, увидел номер "16" на матовой панели и постучал.
- Войдите! - послышался резкий голос.
Джим открыл дверь и вошел в маленькую, с голыми стенами, комнату:
стол, металлический шкафчик с картотекой, армейская кровать и два
стула. На столе - электрическая плитка, на ней побулькивал и попыхивал
маленький жестяной кофейник. Человек за столом пристально посмотрел на
Джима, перевел взгляд на бумажку перед собой.
- Вы - Джим Нолан? - спросил он.
- Да.
Джим тоже пригляделся: щуплый человечек в аккуратном темном
костюме. Густые волосы от макушки разделены на прямой пробор, однако не
скрывают небольшой шрам - белую полоску над правым ухом. Взгляд черных
глаз проницателен и быстр, не задерживается: с Джима на календарь на
стене, тотчас же - на будильник и опять - на Джима. Крупный, сужающийся
к кончику, нос. Губы, очевидно, некогда полные и добрые, из-за
давнишней привычки собрались в тугой морщинистый узелок. Человек этот
вряд ли был старше сорока, однако на лице глубокими бороздами
запечатлелись стойкость и непреклонность. Руки так же подвижны, как и
глаза: большие, даже чрезмерно большие кисти, длинные пальцы с
плоскими, "лопаточкой", ногтями. Руки бегали по столу, точно у слепца:
трогали бумаги, ощупывали край стола, перебирали пуговицы на жилете. Он
потянулся к электрической плитке, выдернул шнур из розетки.
Джим тихо прикрыл за собой дверь и подошел к столу.
- Мне велели прийти сюда.
Человечек вдруг поднялся, резко протянул правую руку.
- Меня зовут Гарри Нилсон. Вот ваше заявление.
Джим пожал ему руку.
- Присаживайтесь, Джим,-нарочито спокойно сказал человечек.
Джим подвинул свободный стул и присел к столу. Гарри открыл ящик
стола, достал початый пакет молока в нем спичками были проделаны две
дырки, - сахарницу и две глиняные кружки.
- Кофе выпьете?
- С удовольствием.
Нилсон разлил черный кофе по кружкам и заговорил.
- Над заявлениями мы работаем так: его рассматривает комиссия по
приему, а мне нужно сначала с вами поговорить и доложить на комиссии.
Комиссия обсуждает мое мнение и выносит его на всеобщее голосование.
Поэтому не обижайтесь, если буду "копать" глубоко. Обязан. Он налил
себе молока, взглянул на Джима, и в глазах мелькнула улыбка.
- Что да как, я знаю, - сказал Джим. - К вам, говорят, труднее
попасть, чем в самый престижный клуб.
- А что нам остается! - он сунул Джиму сахарницу и ошарашил
вопросом. - А почему вы хотите вступить в партию?
Лицо у Джима напряглось; размешивая кофе, он обдумывал ответ.
Потупившись, проговорил:
- Ну... если по мелочам, так много причин наберется. А главное -
вся моя семья крепко пострадала от этого строя. Старику моему, отцу то
есть, уж так досталось во всяких там рабочих передрягах, что у него с
головой плохо сделалось. Взбрело ему в голову, дескать, неплохо бы
скотобойню, где работал, взорвать. Ну и получил заряд дроби в грудь от
усмирителей.
- Ваш отец - Рой Нолан? - перебил его Гарри.
- Ну да. Убили его три года назад.
- Вот досада! Ведь он был силачом, каких по всей стране не
сыскать. Мог, говорят, пятерых легавых голыми руками уложить.
- Может, оно и так, - усмехнулся Джим, - только всякий раз ему
попадалось шестеро. И они его до полусмерти избивали. Придет, бывало,
домой, весь в крови. Сядет у плиты на кухне, и лучше его не трогать.
Слова не скажи! Расплачется. Мать его потом моет, а он белугой ревет. -
Джим помолчал. - Работал-то он за двоих на бойне. Чтоб не ослабеть,
даже кровь свежую пил.
Нилсон быстро взглянул на Джима и тут же отвел взгляд. Согнул
уголок листа с заявлением, примял его ногтем большого пальца.
- А мать у вас жива? - тихо спросил он.
- Месяц назад умерла, - глаза у Джима сузились. Я в тюрьме сидел.
Месяц дали за бродяжничество. Там и сообщили, что она при смерти.
Отпустили домой под конвоем. Что с ней случилось, так и не узнал.
Молчала в свои последние минуты. Она у меня католичка, а отец ее в
церковь-то не пускал. Терпеть не мог церковь. И мать лежит и на меня
смотрит. Я говорю, может, тебе священника? Молчит, смотрит на меня, и
все тут. Утром, часа в четыре, умерла. А посмотреть - как живая лежит.
На похороны я даже и не просился. Все равно бы не пустили. Помоему, ей
уже все равно было, в рай ли, в ад попадет.
Гарри нервно вздрогнул.
- Допивайте кофе и наливайте еще. А то прямо на ходу спите. Ничего
такого не принимали?
- Это вы насчет травки какой? Нет, не балуюсь. Пить и то не пью.
Нилсон достал листок бумаги, что-то записал.
- А как вышло, что вас за бродяжничество посадили?
Джим горячо заговорил:
- Я работал в универмаге Талмана. Заведовал упаковочным отделом.
Как-то вечером ходил в кино, и на обратном пути смотрю - на площади
Линкольна толпа. Остановился, дай, думаю, посмотрю, в чем дело. В
середине сквера - мужик какой-то говорит. Я рядом с памятником сенатору
Моргану стоял, ну и взобрался на пьедестал, чтоб виднее было. Слышу -
сирена. А впереди - блюстители порядка. Тех, что сзади подоспели, я и
не увидел; один как хряснет меня по затылку! Пришел в себя, а мне уж
бродяжничество припаяли. А я после того удара долго опомниться не мог,
будто пьяный ходил. Вот сюда он мне вмазал, - и приложил ладонь к
основанию затылка. - Уж я им толковал, никакой я не бродяга, говорю, у
меня работа есть, позвоните мистеру Уэббу, говорю, он директор
талмановского универмага. Ну, они и позвонили. Уэбб спросил, где меня
задержали, а сержант ему: "На митинге красных". Уэбб - на попятный,
говорит, знать такого не знаю. Так, ни за что ни про что за решетку и
угодил.
Нилсон снова включил электроплитку. В кофейнике забулькало.
- Вы и сейчас, Джим, словно пьяный. Что с вами?
- Сам не знаю. Будто я уже умер. Все в прошлом, все позади. Перед
тем, как к вам прийти, съехал с квартиры, что снимал. Съехал, хоть еще
за неделю вперед уплачено. Не хочу больше никаких ночлежек. Хочу раз и
навсегда с этим покончить.
Нилсон вновь наполнил чашки.
- Вот что, Джим. Дай-ка я обрисую, что такое быть членом партии.
Каждое решение ставится на всеобщее голосование, и ты можешь
голосовать, но коль скоро решение принято, подчиняться нужно
безоговорочно. Когда у нас бывают деньги, мы платим нашим активистам,
кто в поле работает, по двадцать долларов в месяц на пропитание.
Правда, я что-то не помню, чтоб у нас и впрямь водились деньги. Теперь
о работе: в поле работаешь, как и все, а потом выполняешь партийные
поручения. Итого, набирается шестнадцать, восемнадцать часов в день.
Ешь, где придется. Ну, как, осилишь?
- Осилю!
Снова пальцы Нилсона забегали по столу.
- И учти: те, кому ты будешь стараться помочь, тебя же будут
ненавидеть.
- Хорошо, учту.
- Так все-таки, почему ты решил вступить в партию?
Серые глаза полузакрылись, Джим сосредоточенно думал.
- В тюрьме были ваши партийные, - помолчав, заговорил он. - Вся
моя жизнь - сплошная нескладуха. А вот у них - нет! У них есть какая-то
цель. И я тоже хочу цель в жизни. Сейчас я чувствую себя так, будто уже
умер. Вот и подумал: может, еще оживу?
Нилсон кивнул.
- Ясно. Ты прав. Теперь мне все ясно. В школе долго учился?
- За год до окончания бросил, пошел работать.
- А говоришь складно, как образованный.
Джим улыбнулся.
- Я много читал. Отцу это было не по душе. Говорил, я от своих
отказываюсь. А я все равно читал и читал. А однажды в парке
познакомился с каким-то парнем, так он мне целый список составил, что
прочитать: и "Республику" Платона, и "Утопию", и Беллами , и Геродота,
и Гиббона, и Маколея , и Карлайла и Прескотта, и Спинозу, и Гегеля, и
Канта, и Ницше, и Шопенгауэра. Даже "Капитал" настоятельно советовал.
Про себя говорил, что свихнулся на книгах; ему хотелось только знания,
веру он отвергал. И книги так подбирал, что они все в одну точку
метили. <Беллами, Эдвард (1850-1899)-американский писатель-утопист.
Маколей, Томас Бабингтон (1800-1859)-английский историк,
государственный деятель. Карлайл, Томас (1795-1881)-шотландский
литератор и историк. Прескотт, Уильям Хиклинг (17961859)-американский
историк.>
Гарри Нилсон заговорил не сразу.
- Пойми, почему мы так тщательно проверяем людей. Наказаний у нас
только два: выговор да исключение. Я вижу, что тебе просто невмоготу
без партии. Я дам тебе рекомендацию, по-моему, ты неплохой парень. Но
собрание может проголосовать и против.
- Спасибо.
- А теперь скажи-ка, твою фамилию кто-нибудь из родственников
носит? Ведь они могут пострадать, если ты не сменишь имя.
- Только дядя, Теодор Нолан, механик. Но фамилия у меня очень
распространенная.
- Да, пожалуй. Деньги у тебя какие есть?
- Доллара три наберется. Было больше, да на похороны потратил.
- Так, ну, а жить ты где будешь?
- Не знаю. Я все концы обрезал, все с нуля начать хочу, чтоб ничто
о прошлом не напоминало.
Нилсон бросил взгляд на койку.
- Сам я здесь и живу. Ем, сплю, работаю - все в этой комнате.
День-другой можешь переночевать на полу.
Джим довольно улыбнулся.
- Мне это в самый раз. Тюремные нары не мягче, чем пол.
- Обедал сегодня?
- Нет, голова другим была занята.
- Ты, небось, подумаешь, я на твои денежки зарюсь? - сердито
бросил Нилсон. - Так вот, скажу прямо: у меня ни гроша. А у тебя целых
три доллара.
- Да успокойтесь, - усмехнулся Джим,- хватит на воблу, сыр да
хлеб. И на завтрашнее жаркое еще хватит. Я отлично мясо умею готовить.
Гарри Нилсон разлил по кружкам остатки кофе.
- Ну, вот, похоже, Джим, ты приходишь в себя. И вид совсем другой.
Хоть пока ты и не представляешь, в какое дело ввязался. А рассказывать
без толку, начнешь работать - поймешь сам.
Джим спокойно посмотрел на него.
- А известно ли вам такое: работаешь-работаешь, вроде повышение
заслужил, и тут - раз, тебя увольняют и берут новичка. Или: твердят
тебе о преданности интересам фирмы, а преданность в том, чтоб шпионить
за товарищами по работе. Чего уж там, мне терять нечего.
- Кроме ненависти, - спокойно подхватил Гарри. Ничего, сам диву
будешь даваться, когда пройдет эта ненависть к людям. Почему, и сам не
знаю, только обычно ненависть проходит.
2
Назавтра Джим места себе не находил, волновался. Гарри Нилсон
сочинял длинный доклад-рекомендацию и несколько раз досадливо
напускался на Джима.
- Если не терпится, иди сам, один. Чего тебе меня-то дожидаться?
Мне нужно доклад закончить. А хочешь через час вместе пойдем.
- Я все думаю, сменить фамилию или не стоит. Ведь, если сменишь,
сам-то прежним останешься, правда?
Нилсон снова склонился над бумагой.
- Вот дадут тебе срок-другой, насидишься в тюряге, раз десять
фамилию сменишь, тогда поймешь, что она не важнее номера.
Джим подошел к окну, выглянул на улицу. Напротив кирпичная стена,
ограждавшая маленький пустырь меж двумя домами. Ватага мальчишек
возилась с мячом. Их гомон доносился даже сквозь закрытое окно.
- А мы в детстве обычно делились на команды, - сказал Джим. -
Правда, больше дрались, чем играли. Интересно, теперешние мальчишки
такие же драчуны?
- Конечно, - не отрываясь от писанины, ответил Гарри. - Я же часто
в окно смотрю, вечно они там. И, конечно, дерутся.
- У меня и сестра сорванцом была, - продолжал вспоминать Джим. -
Любому в команде по шее надавать могла. А шарики лучше нее никто не
метал. Метров с четырех попадала, и это при том, что с нижнего замаха
бросала.
Гарри поднял голову.
-Я и не знал, что у тебя есть сестра. А что с ней сталось?
- Не знаю.
- Не знаешь?
- Нет. Смешно сказать - хотя смешного-то в этом мало. Какое-то
непонятное стечение обстоятельств. - То есть как, ты не знаешь о ее
судьбе? - Гарри даже отложил карандаш.
- Могу рассказать, как все было. Звали ее Мэй, годом старше меня.
Спали мы на кухне, каждый на своей койке. Лет в четырнадцать Мэй
завесила угол простыней, чтоб было где переодеваться. Кокетничать
начала. Сидит, бывало, на крыльце с девчонками и, как мальчишки мимо
идут, прыскает со смеху. Волосы у нее - ровно соломенные. Наверное,
была недурна собой. Однажды я гонял с ребятами мяч на пустыре - там
сейчас банк - прихожу домой, а мать и говорит: "Ты не видел на крыльце
Мэй?" "Не видел",-говорю. Скоро и отец заявился. И тоже: "Где
Мэй?"-спрашивает. Мать говорит, не пришла еще. Любопытно, Гарри, как
сейчас все в памяти оживает. Помню все: и кто что говорил, и кто как
выглядел. Ужинать долго не садились, отец чернее тучи, подбородок у
него выщелкнулся. "Подавай на стол,- кричит матери.- А Мэй совсем от
рук отбилась. Думает, взрослая стала, так ее уж и выпороть нельзя". А у
мамы глаза голубые-голубые, в ту минуту аж белыми сделались. Поужинали,
отец у плиты уселся. А сам все больше ярится. Мать рядом села. Я лег
спать. Вижу, мать чуток от отца отвернулась, губами шевелит. Небось,
молится. Она католичка, а отец церковь не признавал. Сидит и все
грозит, что он с Мэй шкуру спустит, когда она вернется. Часов в
одиннадцать и они ушли в спальню, но свет на кухне оставили. И долго
еще разговаривали, мне слышно было. Раза два ночью я просыпался,
смотрю, а мать из спальни выглядывает. И глаза у нее - ровно камушки
белые. Джим отвернулся от окна, присел на кровать. Гарри карандашом
ковырял стол. - Наутро проснулся, на дворе солнышко, а на кухне все
свет горит. Свет посреди бела дня - на душе как-то одиноко делается.
Вышла из спальни мать, разожгла плиту. Лицо застыло, взгляд
остановился. Потом и отец вышел. Вид такой, будто его только что меж
глаз двинули - точно пьяный. Ни слова не сказал. Только уходя на
работу, бросил: "Загляну в полицейский участок. Может, ее задавило".
Ну, я в школу, оттуда прямо домой. Мать говорит, спроси девчонок, вдруг
кто видел Мэй. А уж к тому времени все соседи знали, что Мэй пропала.
Девчонки говорят, не видели Мэй. А сами со страху трясутся. Вернулся
отец. Заходил по дороге домой в полицию, там записали приметы, сказали,
что будут смотреть в оба. Тот вечер прошел, как и предыдущий. Отец с
матерью сидели рядышком, только отец уже не кричал и не ругался. Снова
свет на ночь не выключали. На следующий день старик мой снова в полицию
пошел. Они местных ребятишек опросили, прислали человека, он с матерью
поговорил, заверил, что будут искать. Вот и все. Больше о Мэй мы не
слышали.
Гарри ткнул карандашом и сломал.
- Может, она с кем из парней постарше гуляла, взяли да убежали.
- Не знаю. Подружки не стали бы скрывать.
- Ну, а как, по-твоему, что с ней могло приключиться?
- Понятия не имею. Исчезла, как сквозь землю провалилась. А через
два года еще одна, Берта Райли, так же точно пропала. - Джим погладил
ладонью подбородок.
- Может, мне показалось, но мать с той поры стала еще тише и
незаметнее. Делала все, как машина, почти не разговаривала. Глаза
какие-то тусклые, мертвые. А зато старик мой совсем взбесился. Где
попало кулаки в ход пускал. Пошел работать, мастера избил. Три месяца в
тюрьме отсидел.
Гарри выглянул в окно. Вдруг он положил карандаш и поднялся.
- Пошли. Отведу тебя сейчас, а то с тобой я так никогда доклад не
напишу. Вернусь - докончу.
Джим подошел к батарее, снял две пары еще не просохших носков.
Свернул, сунул в пакет.
- Высушу где-нибудь в другом месте, - решил он.
Гарри надел шляпу, сложил недописанный доклад, положил в карман.
- Здесь ничего не оставляю, - пояснил он. - Легавые сюда нет-нет
да наведываются. - Вышел, запер дверь.
Они шли деловыми кварталами, потом жилыми районами. Дошли до
старых особняков - каждый со своим двориком. Гарри свернул на одну из
дорожек.
- Пришли. Вот за этим домом.
По гравийной тропке обогнули особняк, за ним оказался еще один -
совсем маленький, свежевыкрашенный. Гарри подошел к двери, поманил
Джима.
В домике была лишь одна большая комната и кухонька. В комнате
стояло шесть железных коек, заправленных солдатскими одеялами; на двух
лежали люди, а третий крупный мужчина с лицом боксера-интеллектуала -
одним пальцем печатал что-то на машинке.
Он вскинул голову, когда Гарри открыл дверь, поднялся, шагнул
навстречу
- Привет, Гарри, - улыбнулся он. - С чем пришел?
- Вот, привел Джима Нолана,- объяснил Гарри Помнишь? О нем
позавчера речь шла. Познакомься, Джим, это Мак.
Мак снова улыбнулся.
- Очень приятно, Джим.
- Ты, Мак, за парнем присмотри. К делу пристрой. А я пошел, мне
доклад дописывать. - Гарри обернулся, помахал рукой лежавшим. - До
встречи, ребята.
Дверь за ним закрылась. Джим оглядел комнату: голые, дощатые
стены; единственный стул подле пишущей машинки. На кухне, судя по
запаху, готовили тушенку. Джим посмотрел на Мака: широкие плечи,
длинные руки, широкоскулое, гладкощекое, как у шведа, лицо; губы сухие,
потрескавшиеся. Он ответил Джиму не менее испытующим взглядом. Потом
вдруг сказал:
- Жаль, что мы не собаки. Обнюхали бы друг друга, сразу б поняли -
Друг или враг. Гарри о тебе хорошо отзывался, а ему можно верить.
Познакомься-ка с ребятами. Этот, с бледным лицом, - Дик, парень боевой,
особенно с женщинами. От него и нам кое-что перепадает.
Бледный черноволосый парень на койке улыбнулся и приветственно
помахал.
- Видишь, какой красавчик? - не унимался Мак. Мы его зовем
Дик-сердцеедик. Он дамам про рабочий класс рассказывает, а они ему -
торты с розовой глазурью дарят. Верно, Дик?
- Да пошел ты к черту,- добродушно отмахнулся тот.
Мак взял Джима под руку и повернул к другой койке. Там лежал
человек, возраст его определить было невозможно. Лицо - точно сушеная
груша, нос расплющен, челюсть перекошена.
- Это - Джой, - представил Мак.- Он у нас ветеран, верно, Джой?
- Верняк! - отрезал Джой. В глазах у него вспыхнул огонек, но тут
же потух. Голова дернулась, раз, другой, Он открыл было рот - видно,
хотел что-то добавить, но лишь повторил: - Верняк! - И сказал так
убежденно, будто ставил точку в споре. Погладил одной рукой другую.
Джим заметил, что руки у него в желваках и шрамах.
Мак пояснил;
- Джой руки не подает. У него все кости переломаны. И пожимать
руку больно.
Вновь вспыхнул огонек в глазах у Джоя.
- А все почему? - хрипло выкрикнул Джой. - Потому что били меня,
вот почему! Наручниками к столбу прицелили и давай по голове лупить! И
лошадьми меня давили! - и совсем перейдя на вопль. - Живого места на
мне нет, правда, а, Мак?
- Чистая правда, Джой.
- А все ж таки не согнули меня, нет? Меня били, я им в лицо "Суки
вы!" кричал.
- Чистая правда, Джой. Помалкивай ты побольше, поменьше бы шишек
схлопотал.
- Моими же руками в наручниках мне голову разбивали, и ногами
топтали, и лошадям под копыта бросили. Вся рука, вон, переломана. А я
все свое! - истошно вопил Джой. - Правда, Мак?
Мак нагнулся, похлопал его по плечу.
- Правда, Джой, правда. Тебя никто не в силах усмирить.
- Верняк!-кивнул Джой, и огонек в глазах потух.
- Иди-ка сюда, Джим,- Мак повел его в другой угол, где на
маленьком столике стояла пишущая машинка.
- Печатать умеешь?
- С грехом пополам.
- Слава богу! Вот тебе и работа. - Мак перешел на шепот.- Ты Джою
не удивляйся. Он чуток не в себе. Уж очень часто его по голове били. Мы
его как можем поддерживаем, уберегаем.
- Мой старик такой же был, - сказал Джим. - Однажды нашел его на
улице - кружит и кружит на одном месте. Я его чуть не за руку повел.
Какая-то сволочь его по уху двинула кастетом. И у него, видно,
нарушилась ориентация.
- Хорошо, теперь послушай, - прервал его Мак. Вот письмо, здесь
наши принципы изложены. В машинку пять листов заложено. А нам нужно
двадцать экземпляров. Не хочешь заняться, пока я ужин сварганю?
- О чем речь! - согласился Джим.
- Бей посильнее, копирка старая, истертая. - Мак пошел на кухню и
оттуда позвал. - Дик, давай-ка лук почисть, если, конечно, выдержишь.
Дик поднялся, аккуратно закатал рукава по локоть и пошел за Маком.
Едва Джим начал медленно и натужно печатать, как Джой слез с койки
и подошел.
- Кто производит товары? - требовательно спросил он.
- Как кто? Рабочие! - ответил Джим.
Лицо у Джоя сделалось по-лисьи хитрым, многозначительным и
заговорщицким.
- А кому достается прибыль?
- Тем, кто вложил в производство деньги.
Джой взорвался:
- Но ведь они ничего не производят! Какое право они имеют на
прибыль?!
Из кухни выглянул Мак, подошел, держа в руках половник.
- Послушай-ка, Джой, - сказал он. - Наших ребят агитировать не
надо. Господи, сколько ж времени мы тратим, друг друга в свою же веру
обращая. Иди, Джой, ложись. Тебе отдохнуть не мешает. Джим сейчас
занят. А вот закончит он, и я дам тебе надписать несколько конвертов.
- Правда, Мак? Ведь я им все сказал, верно, Мак? Они били, а я на
своем стоял!
Мак осторожно взял его под руку, подвел к койке.
- Вот журнал свежий. Посмотри пока картинки, а я поесть
приготовлю.
Джим что есть мочи застучал на машинке. Напечатав текст четыре
раза, он выложил двадцать экземпляров и, повернувшись к кухне, крикнул:
- Напечатал! Все готово, Мак.
Мак вошел, проверил несколько писем.
- Печатаешь ты здорово! Почти без помарок. Вот конверты - разложи
письма. Поедим - напишем адреса.
Мак наполнил тарелки тушенкой и морковью с картошкой, присыпал
кружочками лука. Все расселись по койкам и принялись есть. В комнате
было сумрачно, Мак включил сильную лампочку без абажура, свисавшую с
потолка посередине комнаты.
Когда все поели, Мак сходил на кухню и принес тарелку с кексами.
- Это тоже плоды работы Дика. Я же говорил, что он и женщин
использует в политических целях. Этакая графиня Дюбарри < Дюбарри, Мари
(1743-1793)-любовница короля Людовика XV, политическая интриганка.> в
мужском обличье. И не при дворе Людовика XV, а в нашей партии.
- Пошел к черту! - смутился Дик.
Мак взял с койки Джима запечатанные конверты.
- Всего двадцать штук. Каждый надписывает пять. Он отодвинул
тарелки в сторону, вытащил из ящика стола ручку и пузырек чернил.
Достал из кармана список адресов, аккуратно подписал пять конвертов.-
Теперь, Джим, твоя очередь. Тебе вот этот пяток.
- А зачем это нужно?
- Может, не очень уж это и важно, но так труднее догадаться, кто
писал. Наши письма частенько вскрывают. Вот я и решил легавым жизнь
чуток усложнить - адреса разными почерками написать и по разным
почтовым ящикам рассовать. Береженого и бог бережет.
Пока Джой и Дик надписывали конверты, Джим убрал со стола, отнес
тарелки на кухню, сложил в раковину.
Когда он вернулся в комнату, Мак наклеивал марки.
- Дик, ты с Джоем сегодня моешь посуду. Вчера мне одному пришлось.
А я пойду письма отправлять. Хочешь, пойдем со мной, Джим.
- Хорошо, - согласился тот. - У меня остался доллар. Куплю кофе,
вернемся - сварим.
Мак протянул руку.
- Кофе у нас есть. А доллар нам пригодится на марки.
Джим отдал ему деньги.
- Ну, все. Я - без гроша. - И последовал за Маком. Они шли по
вечерней улице, высматривая почтовые ящики.
- А что, Джой и впрямь не в своем уме? - спросил Джим.
- Еще мягко сказано! Последний раз ему как никогда досталось.
Завел он разговор с людьми в парикмахерской, а хозяин взял и позвонил в
полицию. Ну, те скоры на расправу. Да Джоя голыми руками не возьмешь.
Так они ему дубинкой по зубам заехали, челюсть сломали. Иначе не могли
утихомирить. Забрали, посадили. Не знаю, как уж он умудрился со
сломанной челюстью говорить, только, видать, он и доктора тюремного
начал обрабатывать. Доктор наотрез отказался лечить "красную нечисть",
и пролежал Джой без ухода и лечения трое суток. И с того дня у него еще
больше завихрений. Упрячут его, думается мне, скоро в психушник.
Немудрено: столько по голове колотили.
- Жаль беднягу, - проронил Джим.
Из пачки писем Мак выбрал надписанные разным почерком.
- Эх, если б Джой мог язык попридержать. Возьми Дика, к примеру. К
нему не придерешься. А уж он-то боец не хуже Джоя, да только когда
смысл в этом видит. Схватят его, к примеру, легавые, так он с ними
по-вежливому, обходительно этак, и - глядишь, они уж чуть не лучшие
друзья. А у Джоя ума, что у бульдога.
У скверика на площади Линкольна они разыскали четвертый почтовый
ящик, опустили последние письма и медленно пошли по брусчатой аллее.
Клены уже начали сбрасывать листву. Скамейки были большей частью
пустые. Зажглись фонари на высоких столбах, и на земле обрисовались
силуэты деревьев. Почти в центре скверика стояла статуя бородатого
мужчины во фраке.
- Вот на этот-то пьедестал меня и угораздило взобраться, - показал
Джим, - оттуда, думаю, лучше видно, что за толпа собралась. А легавый
сзади подкрался и как муху меня шлепнул. Представляю, как Джою несладко
бывает. Я только через неделю очухался, а то все мысли в голове кубарем
катятся. Под самый мозжечок, стервец, меня саданул.
Мак свернул к скамейке и сел.
- Знаю. Читал в докладе Гарри. И только поэтому ты и хочешь
вступить в партию?
- Не только. Со мной в тюряге сидели еще пятеро их тогда же замели
- мексиканец, негр, еврей и двое таких же, как и я, беспородных
американцев. Конечно, они мне кое-что рассказали. Но и это не главное.
Я из книг больше, чем они, знаю. - Он подобрал кленовый лист и стал
неторопливо ощипывать, оставляя лишь похожие на растопыренные пальцы
прожилки на черешке. - Понимаешь, дома мы все время проводим в борьбе,
чаще всего - с голодом. Мой старик боролся с предпринимателями, я
боролся со школой. Но неизменно мы терпели поражение. И со временем,
думается мне, у нас уже укоренилось чувство обреченности. Старик мой -
словно драчливый кот, загнанный собаками в угол. Ясно, что рано или
поздно собаки его загрызут. Но он все равно дрался. Разве это не
безнадежная борьба? В такой-то безнадеге и рос.
- Дело ясное, - вздохнул Мак.- Миллионы людей живут так же.
Джим покрутил ощипанным листом, зажав черешок большим и
указательным пальцем.
- Дело не только в этом, - продолжал Джим, в нашем доме постоянно
жила злоба. Как дым - не про дохнешь; злились мы и на хозяев, и на
полицейских, и на бакалейщика, что в кредит больше не давал. Аж
наизнанку выворачивало от злобы, а поделать нечего.
- Ты суть говори, а то мне пока непонятно, - пере бил его Мак. -
Ты сам-то суть видишь?
Джим вскочил на ноги, повернулся к Маку, постукивая остатком листа
о ладонь.
- К ней и веду: у нас в камере собрались пять человек, и выросли
мы все примерно в одинаковых условиях, а кому еще и хуже пришлось. И в
них во всех тоже кипела злоба, но злоба иная. Не на хозяина или
бакалейщика, а на строй, породивший хозяев, - вот в чем разница. Совсем
иная злоба. А еще, Мак, отличались они тем, что не было в них
обреченности. Они спокойно делали свое дело, сознавая в глубине души,
что рано или поздно они победят, найдут выход из тупика, которым для
них наш строй обернулся. И знаешь, была в этих людях даже какая-то
умиротворенность.
- Ты меня, что ли, уже агитировать начал? -усмехнулся Мак.
- Нет, я просто объясняю. Во мне никакой такой умиротворенности и
надежды не было, а так хотелось узнать, почувствовать, что это. О
движении левых я был начитан куда больше, чем те люди. Но читать -
одно, а участвовать самому - другое, они работали, они познали покой и
надежду - то, чего мне так хотелось.
Мак сердито бросил:
- Ну, напечатал ты сегодня несколько писем, и что, легче на душе?
Джим снова уселся на скамью.
- Мне с удовольствием работалось, - тихо сказал он. - Сам не знаю,
почему. Может, потому, что увидел какую-то пользу. Какой-то смысл. Ведь
раньше у меня вся жизнь была сплошной бессмыслицей. Меня ж возмущало,
что и на этом кто-то наживается. Противно, конечно, будто в мышеловке
сидишь.
Мак вытянул ноги, сунул руки в карманы.
- Ну, что ж, если тебе удовольствие работать, то мы тебе этого
удовольствия дадим предостаточно - смотри только от радости не умри. А
научишься вырезать трафареты да управляться с мимеографом - обещаю тебе
работы на двадцать часов в сутки. А если ты еще и противник наживы, то
обещаю: за свою работу ты и гроша ломаного не получишь! - говорил Мак
уже добродушно.
Джим спросил:
-А ты у тех ребят, ну, у Джоя с Диком, главный?
- Я? Нет, я, конечно, говорю им, что и как делать, но их никто не
заставляет. Приказывать я не имею права. Все приказы - только после
общего голосования.
- Ну, во всяком случае, к тебе, Мак, прислушиваются. А мне бы
поскорее к работягам, что на фермах спины гнут. Там себя в деле
попробовать хочется.
Мак чуть заметно улыбнулся.
- Чего это тебя в ссылку потянуло? Я-то чин невелик, а вот
комитету, по-моему, куда важнее сейчас такой человек, чтоб печатать
умел. Ты всю романтику из головы выкинь: ах, какая благородная партия;
ах, какое безобразное чудище-капитализм! - голос у Мака сделался резким
и суровым. - Работа у нас повсюду. В поле - тяжело и опасно. Но и в
нашей тихой заводи - не легче. Не угадаешь, сегодня ли, назавтра ли в
ночь заявится куча ублюдков из Американского легиона < Американский
легион - организация ветеранов войны, основана в 1919 году.>, вдрызг
пьяные, с барабанным боем, и тебя до полусмерти изобьют. Поверь мне, я
это на своей шкуре испытал. Ведь для этих горе-ветеранов и армия-то
лишь казарма да плац, где их полгода муштровали, заставляли штыком в
мешок с опилками тыкать. Кто пороху понюхал, не чета этим молодчикам.
Зато во всем подстрекательство да мятеж разглядеть, да громче всех о
своем патриотизме кричать - лучше этих субчиков никто не справится. Уж
они-то отстоят родину от пятерых парней, дай только ночку потемнее да
виски побольше. А все их военные отличия - триппер от девок - да и то,
потому что слишком пьяны были, чтоб в медпункте презервативы взять.
Джим усмехнулся.
- Не очень-то ты, Мак, солдат жалуешь, а?
- Я не жалую бывших штабных вояк. Сам я воевал во Франции. Солдаты
- доброе, честное, глупое стадо. От этой стадности тошно, но славные
были ребята. - Мак присмирел, воинственный пыл угас, Джим заметил, как
он даже смущенно скривил губы.
- Чего-то я больно разошелся. Скажу лишь одно, Джим: есть на то
причина. Однажды ночью такие вот храбрецы ворвались ко мне вдесятером и
избили. Когда я уже упал и потерял сознание, они топтали меня, слома ли
правую руку. А потом подожгли дом моей матери, где все это происходило,
хорошо, мать успела меня во двор вытащить.
- А из-за чего все вышло? - спросил Джим. - Что ж ты такого
наделал?
Мак заговорил с прежней язвительностью.
- Я-то? Занимался "подрывной" антиправительствен ной
деятельностью. Всего-то выступил с речью, сказал, что у нас есть
голодающие. - Он поднялся. - Пойдем-ка, Джим, домой. Ребята, наверное,
уже помыли посуду. Эх, и чего ради я завелся! Сломанная рука порой о
себе напоминает, и я тогда сам не свой.
Они медленно двинулись по аллее. Сидевшие на скамейках подобрали
ноги, чтобы не мешать Маку и Джиму.
- Если сможешь, замолви за меня словечко, скажи, чтоб меня к
полевым рабочим послали, а, Мак? Вот было бы здорово.
- Ладно. Но ты все-таки учись вырезать трафареты и работать с
мимеографом. Парень ты хороший; я рад, что ты с нами.
3
Джим сидел под ярким светом лампы и печатал письма. Иногда замирал
и прислушивался, повернувшись к двери. В доме было тихо. Лишь на кухне
шумел, закипая, чайник. Где-то далеко на улицах позванивали трамваи,
доносились шаги прохожих, это лишь подчеркивало тишину в доме. Джим
взглянул на будильник - его повесили на гвоздь в стене, - встал, прошел
на кухню, помешал варево, убавил газ: над конфорками остались лишь
маленькие голубые язычки.
Вернулся в комнату, подошел к машинке и услышал быстрые шаги по
гравиевой дорожке. В комнату буквально ворвался Дик.
- Мак еще не приходил?
- Нет, - ответил Джим. - Ни Мака, ни Джоя нет. Ну, как, собрал
сколько-нибудь сегодня?
- Двадцать долларов.
- Ну, молодчага. И как тебе удается. Целый месяц будет на что
кормиться, если Мак не накупит на все деньги марок. Не напасешься на
него. - Никак это Мак! - крикнул Дик.
- Или Джой.
- Нет, только не Джой.
Дверь отворилась, и вошел Мак.
- Привет, Джим! Привет, Дик! Ну, как наши сторонники? Много дали
денег?
- Двадцать долларов.
- Молодец!
- Слышь, Мак, а Джой сегодня снова учудил.
- Что еще?
- Завел речугу на перекрестке, подходит к нему полицейский, а Джой
его возьми да ткни в плечо перочинным ножом. Посадили, конечно,
"преднамеренное покушение на жизнь" в протоколе записали. И сейчас
сидит за решеткой, орет, ругает всех на чем свет стоит.
- Мне и показалось, что утром он особо не в себе был. Вот что.
Дик. Завтра мне отсюда уезжать, да и сегодня еще дел полно. Сбегай-ка
позвони Джорджу Кемпу, Оттман, 4211. Расскажи ему, в чем дело, что Джой
тронутый. Попроси его приехать, и пусть ведет дело Джоя. У того чего
только нет: шесть подстрекательств к мятежу, двадцать, а то и все
тридцать задержаний за бродяжничество; раз десять оказывал
сопротивление представителям властей, а сколько раз он привлекался за
хулиганство. Если Джордж не вмешается, нашему Джою не миновать каторги.
Пусть Джордж упирает на то, что Джой - алкоголик, может, и выпустят. -
Он помолчал. - Господи, если врачи доберутся до Джоя, бедняге конец.
Пусть Джордж велит Джою помалкивать. Управишься с этим, Дик, снова
обойди наших сторонников, попробуй собрать денег, вдруг Джоя выпустят
под залог.
- А можно мне сперва поесть? - спросил Дик.
- Нет, сперва свяжись с Джорджем. Теперь дай мне десять долларов
из тех двадцати. Завтра мы с Джимом едем в долину Торгас. Позвонишь
Джорджу, вернешься, тогда и поешь. И сразу же иди по домам наших
доброхотов. Дай бог, Джордж успеет сегодня вечером подготовить бумаги в
суд.
- Ну, я пошел, - буркнул Дик и поспешно вышел.
Мак повернулся к Джиму.
- Сдается мне, упрячут беднягу Джоя до конца его дней. Уж больно
далеко зашел. Раньше нож в дело он не пускал.
Джим кивнул на стопку отпечатанных писем.
- Я почти закончил. Мак. Еще три штуки осталось. Куда, говоришь,
мы поедем?
- В долину Торгас. Там тысячи акров яблоневых садов, урожай ждет
богатый. Тысячи две бродяг-работяг соберутся. А Ассоциация
садовладельцев уже объявила, что снижает сборщикам расценки. Это,
конечно, удар ниже пояса. Если нам удастся поднять там бучу, не будет
спокойной жизни и в Тандейле, где хлопок собирают. А это уже немало!
Такого шороха можно навести! - он принюхался.- Слушай-ка, а пахнет
вкусно. Готово уже?
- Сейчас принесу. - Джим сходил на кухню и вернул ся с двумя
мисками: до половины в них был налит суп, в середине островком -
ломтики мяса, картофеля и моркови, репы, целые луковицы, исходившие
паром.
Мак поставил миску на стол, попробовал.
- Ух ты! Горячо! Так вот, Джим, я держусь того, что новичков
нельзя посылать туда, где неспокойно. Неопытные, много промашек. Можно
прочитать тома по теории и тактике борьбы, а толку - шиш. Но мне
вспомнились твои слова, тогда, в парке, и когда я получил это задание,
- а задание, надо сказать, отличное, - то попросил, нельзя ли и тебя с
собой взять, ну, вроде как дублера. Понял мою мысль? Я всему научу
тебя, а ты потом будешь учить новеньких. Так обучают охотничьих собак:
пускают молодых вместе со старыми. Увидишь все своими глазами, поймешь
куда больше, чем из книг. Тебе доводилось бывать в долине Торгас?
Джим подул на картофелину.
- Я даже не знаю, где она, эта долина. Я за всю жизнь из города
всего раз пять выезжал. Спасибо, Мак, что берешь меня с собой, - и
маленькие серые глазки заблестели от волнения.
- Подожди, вот попадем там в переделку, ты ж еще мне и в глаза
наплюешь. Учти, не на прогулку едем. Ассоциация садовладельцев -
организация сплоченная. Джим, наконец, перестал хватать обжигающие
куски.
- Как же к ним подступиться? С чего начать? А, Мак?
Мак взглянул на парня, увидел, как тот возбужден, и рассмеялся.
- Понятия не имею, Джим. Вот в том-то и беда теории! Нам придется
на ходу ориентироваться, каждую возможность обращать на пользу дела.
Потому-то и не помогут нам никакие книжные тактики. В нашем деле каждый
случай особый. - Он замолчал, сосредоточившись на еде, даже изо рта при
выдохе шел пар. - А можно добавку, Джим? Я как волк голодный.
Джим сходил на кухню и снова наполнил тарелку Мака.
Тот продолжал:
- Картинка такова: Торгас - маленькая долина, утопает в яблоневых
садах. Сады эти в большинстве принадлежат кучке воротил. Есть, конечно,
и маленькие хозяйства, но их раз-два и обчелся. Яблоки поспели,
сезонщики подались туда урожай собирать. А дальше они через перевал -
на юг, на хлопковые поля. Сладится у нас на яблоках, и на хлопке тогда
дадим хозяевам прикурить. А хозяева садов поступили так; дождались,
пока к ним съехались сезонщики, потратив на дорогу последние гроши,
разумеется. И объявили, что расценки в этом году низкие. Ну, наши
голодранцы, допустим, повозмущались, а делать то нечего, нужно
работать, чтоб хоть на обратную дорогу наскрести.
Джим так и не притронулся к еде, лишь задумчиво ковырял ложкой
мясо с картошкой.
- Значит, мы должны убедить сборщиков начать забастовку? Верно я
понимаю? -он подался вперед.
- Верно, может, и убеждать никого не придется, может, терпение у
них на пределе и нужна лишь самая малость. Тогда останется их
организовать, выставить пикеты во всех садах.
- Ну, а если хозяева повысят плату, лишь бы собрать урожай?
Мак оттолкнул тарелку - он управился и с добавкой.
- Не беспокойся, очень скоро сыщется для нас другое дело. Да и на
черта нам лишь временные уступки хозяев? Приятно, конечно, что кто-то
из бедолаг хоть прилично заработает. Но мы замахиваемся на большее.
Короткая мирная забастовка не сплотит людей, не научит действовать
заодно. А вот тяжелая, изнурительная - научит. Нужно, чтобы люди
осознали свои силы, когда они вместе.
- Ну, хорошо, - не унимался Джим, - а если хозяева все-таки
удовлетворят их требования?
- Вряд ли. Заправляет всем в Торгасе маленькая кучка, и наглости у
них хоть отбавляй. Стоит нам начать забастовку, как тут же власти
округа объявят все собрания и сходки вне закона. А дальше вот что: мы
все-таки собираем ребят, появляется шериф со своими людьми, старается
всех разогнать, завязывается драка. Драка сплачивает лучше всего. Тогда
хозяева организуют комитет "бдительных": туда лезут всякие
расфуфыренные дурачки чиновники да мои давнишние знакомцы из
Американского легиона - молодящиеся бодрячки, затянутся ремнем так, что
ни охнуть, ни вздохнуть, и думают, что пузо спрятали. Ну, так вот.
"Бдительные" постреливать начнут. Убьют кого из наших работяг - все на
похороны выйдем, а уж потом всерьез возьмемся за дело. Может, им даже
войска вызывать придется, - от волнения Мак задышал тяжело, прерывисто.
- Вот это заварушка! С войсками нам, конечно, тягаться нечего! Но зато
всякий раз, как солдат насадит на штык нашего парня, тысяча таких же
работяг по всей стране перейдут на нашу сторону. Только подумать! Будет
здорово, если войска вызовут! - Он плюхнулся на койку. - Впрочем, что
толку сейчас гадать. Наше дело маленькое: поднять парней на забастовку.
Но, представляешь, Джим, если на усмирение вызовут части Национальной
гвардии! И это сейчас, когда пора урожай собирать! Да мы тогда к весне
весь округ на свою сторону перетянем!
Джим сидел на койке, напружась, стиснув зубы. Глаза у него горели.
Слушая, он несколько раз беспокойно поглаживал горло. А Мак продолжал:
- Придурки! Думают, солдатней можно задушить забастовку! - он даже
рассмеялся. - Ну, я как оратор заговорил, только трибуны не хватает.
Разошелся я, а это худо. Надо ясную голову сохранять. Да, чуть не
забыл. Джим, а у тебя есть джинсы?
- Нет. Этот костюм - вот и вся моя одежда.
- Ладно, придется купить в лавке, где поношенным торгуют. Ведь ты
едешь яблоки собирать. Ночевать придется в лагере, что наши
бродяги-работяги разобьют. Десять часов в саду повкалываешь - и за
партийную работу принимайся. Ты о таком, помнится, сам мечтал.
- Спасибо, Мак. Мой старик всю жизнь боролся в одиночку, оттого и
бывал бит всякий раз.
Мак встал, подошел к Джиму.
- Заканчивай письма и пойдем тебе джинсы покупать.
4
Солнце едва выглянуло из-за домов, а Джим с Маком уже были на
железнодорожной станции. Блестящие в лучах восхода махины сцеплялись,
расцеплялись, расходились на запасные ветки, в сортировочный парк, где
уже дожидались своей очереди длинные вереницы вагонов.
- В семь тридцать должен отправиться порожний товарняк, - сказал
Мак. - Пойдем-ка поищем. - И заспешил меж запасных веток туда, где они
выходили на основной путь.
- Будем садиться на ходу? - спросил Джим.
- Да он еще скорости не наберет. Я и забыл совсем, ведь ты на ходу
в поезд ни разу не прыгал?
Джим зашагал пошире, стараясь наступать не на каждую шпалу, а
через одну, однако не получилось.
- Я еще многого в жизни ни разу не делал, почти все мне в новинку,
- признался он.
- Ничего, это пустяки. Сейчас проехать зайцем нетрудно. Не то что
раньше. Проводники вылавливали и выбрасывали бродяг на полном ходу.
Подле путей громоздилась черная водокачка, водомерный кран торчал
сбоку, точно гусак с вытянутой шеей. Лабиринт рельсов остался позади.
Впереди - лишь до блеска отполированный главный путь.
- Посидим, обождем, - предложил Мак.- С минуты на минуту должен
показаться. - Не успел он договорить, как послышался долгий, тоскливый
гудодк, и медленно задышал, запыхтел, выпуская пары, близящийся поезд.
Джим и Мак поднялись с обочины, неспешно потянулись.
- Попутчики, наверное, будут, - определил Мак.
Из депо выполз длинный состав: красные товарные, желтые
вагоны-холодильники, черные угольные вагоны, круглобокие цистерны.
Состав двигался медленно, едва ли не шагом догнать можно. Машинист
помахал им черной, промасленной рукавицей.
- За город собрались? - крикнул он и нарочно выпустил из-под колес
паровоза струю пара.
Мак предупредил Джима.
- Прыгаем в товарняк. Вон в тот, там дверь приоткрыта. -
Поравнявшись с вагоном, он на бегу толкнул дверь. - Помоги! - крикнул
он.
Джим нажал на железную рукоятку, навалился всем телом. Дверь
заскрежетала и отошла примерно на метр. Мак ухватился за порог,
оттолкнулся от земли, перевернулся и приземлился на корточки на
вагонный пол. Тут же вскочил на ноги, отступил от двери, и Джим
последовал его примеру. На полу валялись обрывки обоев со стен. Мак
сгреб их в кучу, подвинул к стене.
- Получше всякой подушки, - крикнул он Джиму. Устраивайся так же.
Но Джим не успел. В дверном проеме обозначилась голова еще одного
"зайца". Он влез в вагой, за ним - еще двое. Первый пошнырял глазами по
полу и подошел к Маку.
- Никак, все себе забрал?
- Что - все? - словно не понимая, переспросил Мак.
- Бумагу! Все подчистил!
Мак изобразил добродушнейшую улыбку.
- Мы ж не знали, что к нам гости пожалуют. - Он поднялся. - Бери,
сколько надо.
Мужчина вначале стоял и, разинув рот, глядел на Мака, потом сгреб
всю бумагу.
Мак легонько тронул его за плечо.
- Вот что, клади-ка все на место, - ровным голосом сказал он. -
Раз ты такая свинья, ни шиша не получишь.
Пришлый бросил бумагу на пол.
- Может, ты меня еще и прибьешь?
Мак ловко отступил, напружил ноги, руки свободно повисли по бокам.
- Ты когда-нибудь в Розанне ходил на стадион бокс смотреть? -
спросил он.
- Ходил, ну и что?
- Врешь ты, как сивый мерин, - бросил Мак. - Если б ходил,
запомнил бы меня и не лез бы на рожон.
На лице мужчины проглянула неуверенность. Он смущенно покосился на
своих спутников - один стоял у двери и глядел на мелькавшие поля и
сады. Второй уголком шейного платка сосредоточенно ковырял в носу и
внимательно осматривал свой "улов". Спорщик снова перевел взгляд на
Мака.
-А я и не лезу, - сказал он. - Просто хотел немного бумаги для
подстилки взять.
Мак расслабил ноги.
- Ну что ж, бери. Только и мне оставь.
Мужчина взял на этот раз едва ли больше пригоршни.
- Да что ты, возьми побольше!
- Ничего, нам ехать недолго. - Он устроился подле двери, обхватил
руками колени, положил на них голову.
Кончились железнодорожные блок-посты, и поезд набрал скорость.
Стук колес гулко отдавался в пустом вагоне. Джим встал, подошел к
двери, открыл пошире - пусть утреннее солнце заглянет к ним - и сел,
свесив ноги. Засмотрелся на бегущую землю, закружилась голова. Подняв
голову, он увидел поле, желтеющее стерней. Воздух напоен терпким
ароматом и запахом паровозного дыма, который сегодня казался даже
приятным.
Через минуту рядом сел Мак.
- Смотри не вывались, - крикнул он. - Знавал я одного, засмотрелся
под ноги, голова закружилась он и упал прямо лицом вниз.
Джим повел рукой - за рядами молодых эвкалиптов промелькнул
красный амбар и белый фермерский дом.
- А там, куда мы едем, так же красиво?
- Еще красивее. На много миль окрест одини яблони, и все усыпаны,
буквально усыпаны, яблоками. Прямо ветви ломятся, а в городе за каждое
яблочко пятак плати)
- Я и сам не знаю. Мак, почему я раньше так редко за городом
бывал. Удивительно: тянуло уехать, а не уезжал. Раз, еще в детстве,
какая-то масонская организация устроила нам, ребятишкам, пикник, и на
грузовиках человек пятьсот вывезли за город. Целый день гуляли. Там
росли высокие деревья. А я, как взобрался на верхушку, так весь день и
просидел. Думал: выпадет минутка свободная, буду сюда ездить. Да так и
не съездил.
Мак прервал его.
- Поднимайся. Дверь нужно закрыть. К Уилсону приближаемся. Нечего
зря дразнить станционную полицию.
Они потянули вдвоем, и дверь поддалась. В вагоне стало темно и
душно, задрожали стены; все реже и реже стучат колеса на стыках рельсов
- поезд замедлил ход, подъезжая к городку. Трое попутчиков поднялись на
ноги.
- Нам вылезать, - бросил их старший и приоткрыл дверь. Его
спутники проворно выскользнули из вагона, а сам он повернулся к Маку. -
Ты, приятель, надеюсь, не в обиде.
- Ну, о чем ты!
- Бывай здоров! - и, выпрыгнув из вагона, прокричал: -Чтоб тебе
пусто было, сукин сын!
Мак лишь рассмеялся и прикрыл дверь. Вскоре поезд снова стал
набирать скорость, колеса застучали чаще. Мак пошире открыл дверь и
уселся на солнце.
- Мозгляк паршивый! - сплюнул он.
-А ты и впрямь боксер, Мак? - спросил Джим.
- Куда там! С этим-то пара пустяков - его только припугни! Он
думал, я сам ему с перепугу бумагу предложил. Конечно, нет правил без
исключений, только чаще всего, если парень старается тебя напугать, то
он сам трус. - И он обратил массивное добродушное лицо к Джиму. -
Удивительно, почему-то, как с тобой заговорю, либо в ораторство
ударюсь, либо наставлять начинаю.
- Да брось. Мак. Мне все на пользу.
- Дай бог, если так. Значит, выходим в Уивере и пересаживаемся на
восточное направление. Километров сто ехать еще. Повезет, так ночью уже
в Торгас приедем. Он вытащил кисет, свернул самокрутку, прикрыв ее от
встречного ветра. - Может, закуришь, Джим?
- Спасибо, не курю.
- Да, видно, пороки тебе незнакомы. Пить не пьешь, с девочками не
гуляешь.
- Сейчас нет. Раньше, бывало, по пьяной лавочке, к шлюхам
наведывался. Не поверишь. Мак, но с юных лет я девчонок сторонился.
Наверное, боялся, что быстро захомутают.
- Небось, красавчиком слыл?
- Не в том дело, просто у всех моих приятелей жизнь не сложилась.
Уж где они только девчонок не пялили: и за афишными тумбами, и на
складах, средь каких-нибудь досок. Рано или поздно у подружки пузо
появляется и... одним словом, Мак, я боялся, что попаду в такую же
мышеловку, как отец с матерью: двухкомнатная квартирка, дровяное
отопление. Как перед богом клянусь, роскошь мне не нужна, просто не
хотелось лямку тянуть, как дружки. Утром идут - в руках жестянка с
обедом: кусок полусырого пирога да термос со вчерашним кофе.
- Ну, что ж, не хотел тянуть лямку, зато сейчас жизнь у тебя слаще
сахара. Подожди, достанется еще тебе на орехи, вот только дело
закончим.
- Сейчас совсем другое. Шибанут раз по зубам - это не беда.
Главное, чтоб не заела до смерти унылая жизнь. Разница большая.
- Но не настолько, чтоб глаз всю дорогу не смыкать. Да и про шлюх
слушать - удовольствие невеликое. - Мак зевнул, поднялся, собрал в кучу
бумагу, улегся и быстро заснул.
А Джим еще долго сидел в дверном проеме, смотрел, как мимо бегут
фермерские домики, поля, засаженные капустой, свеклой; грядки салата,
моркови, с похожей на папоротник ботвой. Меж свекольных грядок блестела
вода. Вот промелькнули поля люцерны, просторные здания молочных ферм, в
нос ударил запах навоза. Потом поезд пошел меж холмами, и солнце
скрылось. Чуть поодаль от насыпи на крутых склонах рос папоротник, ярко
зеленели дубки. Ритмичный перестук колес убаюкал и Джима. Поначалу он
сопротивлялся, мотал головой; хотелось увидеть как можно больше. Но,
наконец, встал, прикрыл дверь и улегся на свою бумажную подстилку.
Уснул он враз словно провалился в ревущую бездонную черноту и,
казалось, проспал целую вечность.
Мак едва растолкал его.
- Нам пора! - крикнул он.
Джим ошалело сел.
- Господи, неужто сотню километров уже отмахали?
- Почти что. Видать, и тебя стук да шум сморили. Я тоже в
товарняке сразу спать заваливаюсь. Ну, как, проснулся? Еще пару минут -
и пойдет медленнее.
Джим сдавил гудящую голову руками.
- Будто врезали крепко!
Мак распахнул дверь и крикнул:
- Прыгай по ходу поезда! И как прыгнешь, не останавливайся,
вперед! - и исчез. Джим прыгнул следом.
Солнце было в зените, почти прямо над головой. Впереди, в тени
садов, теснились домики. Поезд уходил все дальше, а Мак с Джимом
задержались на путях.
- Здесь одна ветка уходит в сторону и пересекается с той, которая
нам нужна, - к долине Торгас. Городком не пойдем. Полями напрямик и - к
перекрестку путей.
Мак, а следом и Джим перебрались через ограду из колючей
проволоки, пересекли поле со жнивьем, вышли на грунтовую дорогу.
Оставили в стороне городок и через полмили вышли к железнодорожному
разъезду.
Мак сел на железнодорожную платформу, кивнул Джиму - присаживайся!
- Здесь место хорошее. Поезда часто ходят. Может, и ждать долго не
придется.
Он скатал бурую самокрутку.
- Тебе теперь тоже без курева не обойтись. Очень общению помогает.
Со сколькими людьми переговорить придется. Предложишь человеку закурить
или сам попросишь, он сразу сердцем потеплеет. А предложит тебе кто
сигаретку, а ты откажешься - словно в душу плюнешь. Так что давай-ка
закуривай.
- Попробую, пожалуй, - решил Джим. - Я ведь только в детстве
баловался. Отвык, небось затошнит.
- Держи, я тебе уже скрутил.
Джим взял самокрутку, затянулся.
- А ничего вроде. Я уж и вкус позабыл.
- Если и не понравится, все одно - для дела польза. На таких
мелочах у наших ребят вся работа держится... Никак, поезд идет. - Мак
встал. - И, похоже, товарный.
Поезд медленно полз по пути.
- Надо ж! - воскликнул Мак. - Восемьдесят седьмой! Наш! А мне в
городе говорили, что он на юг идет. Видно, кое-какие вагоны отцепил и -
на восток.
- Давай отыщем вагон, в котором ехали. Мне в нем понравилось.
Состав поравнялся с ними. Мак и Джим вскочили в вагон, и Мак сразу
же улегся на прежнее место.
- Могли б спать и никуда не вылезать!
Джим снова устроился подле двери. Поезд натужно полз меж круглыми
холмами, попались даже два коротких туннеля. Во рту у Джима еще
оставался привкус табака, приятный привкус. Он порылся в кармане
куртки.
- Слышь, Мак!
- Что?
- Я вчера две шоколадки купил.
Мак взял одну, развернул.
- Ну, ты, видать, в любой революции пригодишься.
Через час Джима снова стало клонить ко сну. Он неохотно закрыл
дверь, забрался на бумажное ложе, и его тотчас же поглотила черная
ревущая бездна. Потом его понесло в каком-то потоке, среди щепок,
обломков. И самого тащило куда-то вниз, вниз, где кончался сон.
Он проснулся - Мак тряс его за плечо.
- Ты б, наверное, неделю дрыхнул, дай тебе только волю! Больше
двенадцати часов сегодня проспал.
Джим потер глаза.
- Опять голова гудит!
- Ну-ка побыстрее просыпайся! Уже к Торгасу подъезжаем!
- Ну и ну! Который час?
- Около полуночи, должно быть. Ну, вот и приехали. Готов?
- Конечно.
- Пошел!
Поезд медленно потащился дальше. Впереди за красным глазком
семафора виднелась станция. Дежурный махал фонарем. Справа тусклые
лампочки на столбах скупо освещали городскую улочку, отбрасывая в
ночное небо белесые ореолы. В воздухе похолодало.
- Есть хочется. Какие будут соображения на этот счет, Мак?
-полюбопытствовал Джим.
- Подожди, сейчас на свет выйдем, посмотрим, кто-то у меня в
списке значится. - И он скрылся во тьме. Джим чуть не вприпрыжку
поспешил следом. Они вышли на городскую окраину, и на углу, под
фонарем, Мак остановился, вытащил листок бумаги.
- Это славный городок, Джим. Здесь нас поддерживают человек
пятьдесят. Есть на кого положиться, выручат в трудную минуту. Ага, вот
кто мне нужен. Альфред Андерсон, меж Четвертой и Пятой улицами, держит
передвижное кафе. Ну, что скажешь?
- А что это за список?
- Список тех, кого мы считаем сочувствующими. С помощью этого
списка мы все, что хочешь, раздобудем, от вязаных носков до ружейных
патронов. А фургончик Альфа открыт всю ночь напролет. Пойдем, это я
возьму на себя.
Скоро они свернули на главную улицу, прошли ею почти до конца, там
попадались пустые лавки, дома стояли не так кучно. Передвижное кафе
Альфа оказалось уютным фургончиком, в оконцах - красное витражное
стекло, задвижная дверь. У стойки на табуретах расположились двое, за
стойкой суетился полный молодой человек, голые руки массивны и белы.
- Эти двое не засидятся, - на чашку кофе с пирожным забежали, -
определил Мак. - Подождем, пусть уйдут.
Они задержались у входа, и тут появился полицейский, стал
приглядываться.
Мак нарочито громко сказал:
- Давай сначала по куску пирога съедим, а уж потом домой пойдем.
Джим понял с полуслова.
- Не хочу я пирога, у меня глаза слипаются, пошли домой.
Полицейский прошел мимо. Казалось, он даже принюхивается.
Мак негромко произнес:
- Небось, думает, что мы решили эту забегаловку обчистить, да
никак с духом не соберемся.
Полицейский развернулся и зашагал к ним.
Мак заговорил громче:
- Как хочешь, можешь идти домой, а я кусочек пирога перехвачу, -
и, поднявшись по ступенькам, открыл дверь.
Хозяин улыбнулся.
- Добрый вечер, ребята. Никак похолодало на улице, а?
- Точно, - бросил Мак и прошел к дальнему от двоих посетителей
концу стойки. По лицу Альфа пробежала догадливая тень.
- Вот что, ребята, если вам нечем платить, я угощу вас кофе с
булочкой. Только, чур, не ловчить; наедитесь за мой счет, а потом
скажете: валяй, мол, зови полицию. У меня дармоеды прямо в печенках
сидят.
Мак усмехнулся.
- Кофе с булочкой - лучше и не придумать, Альфред.
Хозяин подозрительно покосился на него, снял высокий поварской
колпак и почесал затылок.
Двое посетителей допили кофе.
- А что. Альф, ты всегда бродяг кормишь? - спросил один.
- Господи, да как иначе-то? Не откажешь ведь бедолаге в чашке кофе
морозной ночью из-за того, что у него паршивого пятака нет.
Посетитель хмыкнул.
- А двадцать чашек кофе-это уже доллар. Ты так по миру скоро
пойдешь. Ну, что, Уилл, в путь? - они поднялись, расплатились и вышли.
Альф выбрался из-за стойки, проводил их, плотно задвинул дверь,
затем вернулся на привычное место и с таинственным видом наклонился к
Маку.
- Кто вы, ребята?
Рукава у него были закатаны по локоть, руки белые, движения
спокойные: он размеренно и непрестанно вытирал стойку тряпкой.
Мак подмигнул и ответил ему как настоящий заговорщик:
- Нас из города с заданием прислали.
От волнения щеки у Альфа вспыхнули.
- Я как вас увидел, именно так и подумал. А как вы догадались ко
мне прийти?
- Ты по-доброму встречал наших людей, мы такого не забываем.
Альф гордо улыбнулся, будто его награждали, а не выманивали обед.
- Вы, ребята, поди и не ели сегодня толком. Дайте ка я вам котлеты
по-гамбургски приготовлю.
- Великолепно! - Мак не заставил себя упрашивать. - Мы и впрямь
как волки голодные.
Альф подошел к холодильнику, достал две пригоршни фарша, проворно
скатал котлеты, мазнул сковородку на газовой горелке маслом и бросил
котлеты. Сверху посыпал мелко нарезанным луком. Тут же в кафе вкусно
запахло.
- Э, прямо хоть сам на сковородку прыгай!
Масло зашипело, лук сделался золотистым. Альф снова перегнулся
через стойку.
- А что у вас здесь за дело?
- Да в ваших краях больно много красивых яблок уродилось.
Альф выпрямился, упершись в стойку толстыми руками, в маленьких
глазках мелькнула догадка.
- Так-так, ясно. Понял,- таинственно произнес он.
- Не пора ли переворачивать? - подсказал Мак.
Альф перевернул котлеты, прижал лопаточкой. Собрал рассыпавшийся
лук, положил на котлеты сверху, примял.
Каждое движение нарочито замедленно, словно Альф погрузился в
раздумья - так раздумчиво смотрят порой коровы.
- У моего старика тоже есть сад и клочок земли. Надеюсь, вы ему
вреда не причините? Ведь я к вам подоброму отношусь.
- Конечно, по-доброму, - согласился Мак. - Мелкие фермеры не
пострадают. Передай отцу: мы его не тронем. А пустит к себе погостить,
так мы весь урожай ему соберем.
- Спасибо. Я с ним поговорю. - Альф положил котлеты на тарелки,
добавил картофельного пюре, примял сверху и в ложбинки плеснул бежевой
подливки.
Мак и Джим с жадностью набросились на еду, запили все кофе,
кусочками хлеба собрали с тарелок остатки, а Альф вновь наполнил их
чашки.
- Обед на славу! - воскликнул Джим. -Я прямо умирал с голоду.
- Угощение - что надо, - подхватил Мак, - ты. Альф, славный
парень.
- Не будь у меня этого кафе и не владей мой старик землей, я б,
ребята, с вами пошел. Ведь стоит кому узнать, кого я привечаю, разнесут
мой фургончик в щепы!
- Ну, от нас-то никто ничего не узнает, - заверил Мак.
- Не сомневаюсь, ребята.
- А много ли уже сборщиков заявилось сюда?
- Да уж порядком. Многие у меня столуются. У меня за четвертак -
отличный обед: суп, мясо, два вида овощей, хлеб, масло, пирог, две
чашки кофе - и за все двадцать пять центов. Прибыль, конечно, грошовая,
зато и продавать удается больше.
- Молодец, - похвалил Мак, - а не называли ребята кого-нибудь из
своих вожаков?
- Вожаков?
- Ну, кто-то же должен их направлять.
- Ага, понял, - кивнул Альф. - Нет, что-то не припоминаю.
- А где вся братия околачивается?
Альф потер жирный подбородок.
- Я-то знаю об их двух лагерях. Один - вдоль шоссе, другой - у
реки. Там в ивняке бродяги испокон веков лагерь разбивали.
- То, что нужно. Как туда добраться?
Альф ткнул толстым пальцем.
- На перекрестке свернете, дойдете до окраины, увидите реку и
мост. Чуть влево - тропинка в ивняке. Метров четыреста пройдете - там и
лагерь. А вот сколько у них народу, сказать не берусь.
Мак поднялся, надел шляпу.
- Хороший ты парень. Альф. Нам пора. Спасибо, что накормил.
- У моего старика есть сарай с койкой, на тот случай, если
надумаете у него переночевать, - предложил Альф.
- Не получится. Альф. Нам нужно дело делать, а значит, быть среди
людей.
- Наведывайтесь, всегда подкормлю, только время выбирайте, как
сегодня, - чтоб посетителей не было.
- Спасибо еще раз. Все ясно, непременно заглянем.
Мак пропустил Джима вперед и закрыл за собой дверь. Спустившись с
крылечка, они пошли по указанной улице. На углу из подъезда вдруг
вынырнул полицейский.
- Что задумали? Говорите! - рявкнул он.
Джим от неожиданности отпрянул, а Мак спокойно остановился.
- Мы, начальник, простые работяги. А задумали вот яблоки
пособирать.
- Что ночью здесь делаете?
- Да мы прямо с поезда, на товарняке прикатили.
- И куда идете?
- К реке, вроде там ребята расположились.
Полицейский точно врос в землю.
- Деньги есть?
- Вы же видели, мы в кафе расплачивались. Мы не какие-то там
бродяги-побирушки.
Полицейский наконец отошел в сторону.
- Проваливайте, да поживее, и чтоб по ночам не шастать по городу!
- Слушаемся, начальник.
И они спешно отошли.
- Ну и любезничал ты с ним, - удивился Джим.
- А почему б и не полюбезничать? Вот тебе первый урок: не спорь с
легавым, тем более ночью. Получи мы сейчас по месяцу тюряги за
бродяжничество, славно бы дело обернулось, а?
Они поплотнее запахнули легкие хлопчатые куртки и прибавили шагу.
Все меньше и меньше фонарей попадалось им на улицах. - А с чего ты
думаешь начинать? - спросил Джим.
- Не знаю пока Нужно каждую возможность использовать. Начинаем мы
обычно с того, что разрабатываем план в целом, а частности определяются
сообразно условиям. Нужно каждой зацепкой пользоваться. Иначе ничего не
выйдет. Придем, посмотрим, какая там обстановка.
Джим зашагал шире и энергичнее.
- Мак, доверь мне настоящее дело. Не хочу всю жизнь быть на
подхвате.
Мак рассмеялся.
- Подожди, еще надоест. Так надоест, что назад в город
запросишься, где по восемь часов в день работают.
- Вряд ли, Мак. Сейчас мне как никогда хорошо. Прямо, того и
гляди, лопну от радости. Разве у тебя не так?
- Изредка. Обычно я так занят, что некогда в своей душе копаться.
Стали попадаться ветхие дома, сварочные мастерские, стоянки старых
автомашин, свалка их разрозненных и искалеченных частей. Фонари
освещали черные окна брошенных домов; от кустов, переходящих в
подлесок, бежали тени. Холодало. Джим и Мак пошли еще быстрее.
- Вон, по-моему, фонари у моста, с каждой стороны по три, видишь?
- показал Джим.
- Вижу. От моста, кажется, налево свернуть?
- Да, налево.
Мост о двух пролетах перекрывал узенькую речушку, сейчас, летом
она превратилась в маленький грязный ручеек, змеящийся по песчаному
руслу.
Взяв от ската моста влево, Джим и Мак обнаружили вскоре бегущую по
самой кромке старого русла тропу, она уводила в ивняк. Мак шел первым.
Через минуту они окунулись в кромешную тьму, спереди, сзади и по бокам
их обступили густые ивовые заросли. Лишь изредка над головой меж веток
проглядывало вечернее небо, справа по самому берегу темной стеной
высились тополя.
- Не вижу я тропы, - посетовал Мак. - Придется наощупь
пробираться. - И медленно, осторожно шагнул вперед. - Джим, подними
руки, чтоб ветками глаза не выколоть.
- Уже чуть не выколол. По губам только что хлестануло.
Некоторое время шли молча, старательно держась утоптанной тропы.
- Дымом запахло. - заметил Джим. - Считай, добрались.
Вдруг Мак остановился.
- А вот и огоньки впереди. Значит, так, как и прежде, разговор
завожу я.
- Идет.
Тропинка неожиданно вывела на большую поляну, посередине горел
костер. На другом краю виднелись три грязные, некогда белые палатки. В
одной горел свет и по стенам бродили огромные черные тени. На поляне
было человек пятьдесят: кто спал прямо на земле, завернувшись в одеяло,
кто сидел вокруг костра. Не успели Джим с Маком выйти на поляну, как
услышали короткий вскрик из освещенной палатки. И сразу задергались,
закопошились тени на брезентовой стене.
- Может, кто заболел, - тихо сказал Мак. - Но считай, что мы
ничего не слышали. Очень неразумно совать нос не в свое дело.
Они подошли к костру, подле которого, обхватив колени руками,
сидели в кружок мужчины.
- Можно ли к вам присоединиться? - спросил Мак. - Или ваше
общество только для избранных?
Несколько небритых лиц повернулись к нему, в глазах бусинками
отражалось пламя костра. Один из мужчин подвинулся.
- Садись, земли всем хватит.
Мак только крякнул.
- Может, где и хватит, да только не в моих краях.
Заговорил худолицый, освещенный костром мужчина, сидевший по
другую сторону.
- Ты, брат, попал в замечательное место. Здесь всего хватает -
жратвы, выпивки, автомобилей, домов. Присаживайся, у нас роскошный
ужин.
Мак присел на корточки, кивнул и Джиму - садись. Вытащил кисет,
аккуратно свернул изящную самокрутку. Затем, будто спохватившись,
предложил:
- Ну, что, капиталисты, кому курить охота?
К нему потянулись несколько рук. Кисет пошел по кругу.
- Только что приехал? - спросил худолицый.
- Именно. Дай, думаю, пособираю яблочек, да обратно - свои
миллионы считать.
Худолицый зло выкрикнул:
- А знаешь, сколько нам платить будут? Пятнадцать центов!
Пятнадцать, чтоб им подавиться, собакам!
- А сколько ты, собственно, хочешь? - воскликнул Мак. - Имей
совесть, парень! Или у тебя хватит наглости заявлять, что тебе, видите
ли, хочется есть? Яблоки собираешь, вот их и жуй. Они такие вкусные,
красивые! Тон его вдруг ужесточился. - А что, если мы эти яблоки не
станем собирать?
Худолицый так и взвился.
- Придется! Никуда не денешься! Все до последнего гроша на дорогу
сюда потратили!
- Не станем мы собирать, другие охотники найдутся!
- А если мы этих охотников - в шею? - крикнул Мак.
Люди у костра насторожились.
- Так ты чего ж... бастовать предлагаешь? - спросил худолицый.
Мак рассмеялся.
- Ничего я не предлагаю.
Коротышка, сидевший опершись подбородком о колени, сказал:
- Лондона чуть удар не хватил, когда сообщили, сколько платить
будут.-И повернулся к соседу: - Ты, Джо, видел его. Правда, ведь его
чуть удар не хватил?
- Аж позеленел весь, - подтвердил тот, - стоит, молчит, а сам весь
зеленый. И деревяшку, что в руке держал, всю раскрошил.
Кисет наконец вернулся к владельцу, Мак помял его, убедился, что
табаку осталось кот наплакал и сунул в карман.
- А кто такой Лондон?
Ответил ему худолицый.
- Лондон-мужик что надо, голова! Мы с ним всегда ездим. Что и
говорить - голова!
- За старшего у вас?
- Да нет, просто хороший мужик. Мы с ним ездим. Послушал бы ты,
как он с легавыми держится. Он...
Снова из палатки раздался крик, на этот раз долгий. Все повернули
головы, потом снова безразлично уставились на огонь.
- Болеет, что ли, кто? -спросил Мак.
- Невестка Лондона рожает.
- Да, не самое удачное место для родов. А врач-то есть? -
поинтересовался Мак.
- Откуда! Где ж его возьмешь?
- А почему ее в окружную больницу не свезут?
Худолицый глумливо бросил:
- Как же! Будут они цацкаться с бродягами залетными! В больнице
нет мест. Вечно она забита до отказа. Будто сам не знаешь.
- Я-то знаю, - вздохнул Мак. - Видно, и тебе это не в новинку.
Джим поежился, подобрал ивовый прутик, сунул его в костер, прутик
сначала задымил, потом заиграл пламенем. Мак протянул в темноте руку и
незаметно пожал руку Джима. А вслух спросил:
- А есть там, с ними, кто в родах кумекает?
- Старуха одна, - ответил худолицый; вопрос показался ему
странным, и взгляд сделался подозрительным. А тебе-то что?
- Я кое-что в этом смыслю, - ответил Мак. - Учился немного. Мог бы
сейчас помочь.
- Ну, так иди к Лондону! - Худолицему, видно, не хотелось самому
принимать никакого решения. - А нам не след о нем языком трепать.
Мак словно бы и не заметил подозрительности собеседника.
- Пожалуй, и впрямь надо сходить. - Он поднялся. Пойдем со мной,
Джим. Где он, в той палатке, где свет?
- Да, там.
Сидевшие у костра проводили Мака и Джима внимательными взглядами,
потом снова засмотрелись на костер.
Двое друзей шли поляной, старательно обходя кучи тряпья - под ними спали люди.
Мак прошептал.
- Ну и повезло же нам! Если в грязь лицом не ударю, считай, что
начали мы удачно.
- Я не совсем понимаю... Даже не знал, что ты медицине учился.
- Да никто на белом свете этого не знал! - усмехнулся Мак. Они
подошли к палатке: за подсвеченной брезентовой стеной суетились черные
силуэты людей. Мак встал у входа и позвал:
- Лондон!
Почти мгновенно взлетел палаточный полог и вышел высокий мужчина.
В плечах не обхватить. Жесткие черные волосы обрамляли похожую на
тонзуру лысину на макушке. По лицу пролегли волевые морщины; черные,
налитые кровью, как у гориллы, глаза смотрели свирепо. Угадывалась в
этом человеке властность. Вести за собой людей для него столь же
естественно, как и дышать. Выйдя, он опустил за собой полог.
- Что нужно? - сказал - точно отрезал.
- Мы только что приехали, - объяснил Мак. - Ребята у костра
говорят, здесь роженица.
- Ну и что с того?
- Вот я и подумал, может, чем помочь, раз у вас доктора нет.
Лондон приоткрыл полог-полоска света упала на лицо Маку.
- Ну, и чем ты можешь помочь?
- Я работал в больницах. Доводилось и роды принимать. Так почему б
и сейчас не попробовать.
- Заходите, - уже спокойнее сказал великан. - Хоть старуха здесь и
вертится, она, помоему, малость чокнутая. Заходите, сами все увидите.
В палатке было тесно и душно. На блюдце горела свеча. Посреди
палатки стояла самодельная печурка - ее смастерили из керосинового
бака, - рядом сидела сморщенная старуха; в углу стоял бледный парень. У
дальней стены на земле разложен матрац, на нем лежала молодая женщина,
лицо у нее побелело, по нему грязными ручейками стекал пот, волосы
растрепались. Все трое разом взглянули на вновь пришедших. Старуха
отвела взгляд и уставилась на раскаленную печку, поскребла ногтями
ладонь.
Лондон подошел к матрацу, опустился на колени. Роженица перевела
взгляд с Мака на свекра. Тот сказал:
- Теперь у нас есть доктор. Больше опасаться нечего.
Мак взглянул на молодую женщину и подмигнул: лицо у нее застыло от
страха.
Парень подошел к Маку, тронул его за плечо.
- Все будет в порядке, док?
- Конечно, она у тебя молодец. - Мак повернулся к старухе. - А ты
повитуха, что ли?
Та, продолжая скрести морщинистые ладони, лишь бессмысленно
посмотрела на него и не ответила.
- Я спрашиваю: ты повитуха? - прокричал Мак.
- Нет, но раза два детей принимать доводилось.
Мак взял ее руку, поднес поближе к свече: ногти длинные, неровные,
грязные, кожа серая с синевой.
- И они, конечно, родились мертвыми. Нужно много чистых тряпок, у
вас что-нибудь есть?
Старуха показала на кучу газет.
- У Лизы схватки пока два раза только были, - проскрипела она. - А
подтереть и газетами можно.
Лондон подался вперед, рот приоткрылся от напряженного внимания -
он испытующе глядел Маку в лицо. В неярком свете тускло поблескивала
лысина.
- У Лизы схватки два раза были, последний раз только что, -
повторил он старухины слова.
Мак молча кивнул ему на палаточный полог и вышел следом - Лондон и
Джим.
- Слушайте, а вы видели ее руки? - опросил Мак. Ребенок-то, может,
и выживет, а снохе вашей ничего не светит. Давай-ка от старухи
избавимся.
- А роды ты, что ли, будешь принимать? - набычился Лондон.
Чуть помолчав. Мак оказал:
- Я приму. Джим кое в чем поможет. Но его помощи мне мало.
- Ладно, я помогу, - сказал Лондон.
- И этого мало. Из ребят никто не подсобит?
Лондон усмехнулся.
- Коли позову - помогут, как же иначе?
- Так позови, - попросил Мак, - не тяни резину.
Он, а следом и Мак с Джимом, подошли к маленькому костру, вокруг
которого сидели притихшие люди; они тут же подняли головы.
Худолицый кивнул:
- Привет, Лондон.
Тот громко заговорил:
- Послушайте-ка, ребята, что вам док скажет.
Подошли еще несколько человек, заслышав голос своего вожака,
однако лица у них оставались безучастными.
Мак откашлялся.
- У Лондона тут невестка сейчас рожает. Он хотел ее в местную
больницу определить, но ему отказали. Мест говорят, нет, да еще и
бродягами вшивыми нас всех обо звали. Что ж, помощи от них не
дождешься. Придется самим управляться.
Люди вокруг посуровели, сдвинулись плотнее вокруг костра,
безразличие отступало. А Мак продолжал:
- Мне случалось в больнице работать, так что сейчас я кое в чем
помогу, но и ваша помощь, ребята, тоже нужна. Своих бросать нельзя.
Худолицый поднялся на ноги.
- Дело говоришь. В чем наша помощь?
В отблесках костра на лице Мака заиграла довольная, торжествующая
улыбка.
- Молодцы, ребята! Понимаете, что такое сплочен ность. Во-первых,
поставьте греть воду, достаньте белое тряпье, прокипятите. Где и как
будете доставать - дело ваше. - Он указал на троих: - Ты, ты и ты -
разожгите большой костер, раздобудьте два больших котла. Поищите литров
на пятнадцать - двадцать. Остальным - собирать тряпье. Все сгодится:
носовые платки, старые рубашки, все, что угодно, лишь бы белое. Когда
вода закипит, бросьте тряпье в котел и полчаса кипятите. А пока мне
нужен чайник горячей воды, да поскорее.
Люди вокруг засуетились, забегали. Мак прибавил:
- И вот еще что. Нужна лампа, хорошая лампа. Хоть из-под земли мне
ее достаньте. Не дадут - украдите. Без света не обойтись.
Как быстро все переменилось! Безразличия у людей как не бывало.
Растолкали спящих, объяснили, что делать, зарядили всеобщим
возбуждением; работалось всем в охотку. Быстро разложили костры,
поставили четыре котла с водой, насобирали тряпье. Каждый хотел
пособить. Один даже снял майку и бросил в котел, а рубашку надел на
голое тело. Вдруг всем сделалось хорошо, люди смеялись, обменивались
шутками-прибаутками, подбрасывая в костры тополиные ветви.
Джим стоял подле Мака и наблюдал за людьми.
- А мне что делать? -спросил он.
- Пошли со мной. Поможешь мне там, в палатке.
Тут же из палатки донесся вскрик. Мак протянул Джиму пузырек и на
ходу бросил:
- Вот таблетки: бросишь по четыре штуки в каждый котел, остальные
вернешь мне, потом набери ведро горячей воды - и бегом ко мне!
Мак поспешил в палатку, а Джим, разбросав таблетки по котлам,
зачерпнул из одного ведро воды и пошел следом за Маком. Старуха, чтобы
не мешать, забилась в угол. Она все чесала ладони и с подозрением
глядела, как Мак опустил две таблетки в горячую воду и окунул руки.
- Руки у нас должны быть чистыми, - пояснил он.
- А что это за таблетки?
- Двухлористая ртуть. Всегда при себе ношу. Вымойка и ты, Джим,
руки, а потом принеси еще воды.
Снаружи раздался голос:
- Док, вот лампы!
Мак поднял полот: ему передали большую керосиновую лампу и газовый
фонарь.
- Какому-то бедняге фермеру утром придется впотьмах коров доить, -
усмехнулся Мак, прибавил давления в фонаре, включил, газокалильная
сетка засветилась ярким белым светом, в фонаре мерно зашипело. А
снаружи доносились голоса, треск сучьев для костров.
Мак установил фонарь рядом с матрацем.
- Все будет в наилучшем виде, Лиза, - подбодрил он роженицу и стал
осторожно снимать с нее грязное стеганое одеяло. Лондон и бледный
парень не сводили с него глаз Лиза вцепилась в край одеяла, стесняясь
своей наготы.
- Ну, ну, мне же нужно тебя подготовить, - хотя Мак и говорил как
мог убедительно, женщина не отпускала одеяла.
Подошел Лондон.
- Делай, что тебе говорят, - только и сказал он.
Лиза испуганно взглянула на него и разжала пальцы. Мак закатал
одеяло ей на грудь, начал освобождать ее от исподнего.
- Джим, - попросил он, - принеси-ка тряпицу и мыло.
Джим вернулся с тряпицей, от которой еще шел пар, и с тоненьким
обмылком. Мак обмыл роженице ноги, живот. Делал он все очень осторожно,
и мало-помалу Лиза успокаивалась
Принесли еще прокипяченных тряпок Но начались роды лишь к
рассвету. Раз палатку крепко тряхнуло. Мак оглянулся.
- Эй, Лондон, твоему парню дурно. Вынеси-ка его на свежий воздух.
Вконец смутившись, Лондон взвалил своего худосочного сына на плечи
и вышел.
Вот показалась голова младенца. Мак осторожно подвел под нее руку.
Лиза, обессилев, лишь застонала, и ее мучения кончились Мак перерезал
пуповину прокипяченным перочинным ножом. Сквозь брезентовую стену уже
проникли первые солнечные лучи, а фонарь в изголовье все шипел и шипел
Мак обмыл маленькое, сморщенное тельце, потом дочиста отмыл руки
старухе и лишь после этого передал ей новорожденного. Через час вышел
послед, и Мак вновь бережно обмыл Лизу.
- Ну, а теперь все тряпье - вон и в костер! - сказал он Лондону.
- Даже то, что не пригодилось? - удивился тот.
- Да, все тряпки до единой. Больше они не нужны. Мак устало
оглядел палатку. Старуха держала запеленутого младенца. Лиза лежала,
закрыв глаза, и дышала ровно. - Пойдем, Джим. И нам выспаться не грех.
На поляне еще спали. Солнце позолотило макушки ив. Мак с Джимом
нашли ямку под кустом и улеглись.
- У меня словно песок в глазах, - сказал Джим. Устал, видать. А я
и не знал, Мак, что ты в больнице работал.
Мак подложил руки под голову.
- И не думал там работать
- А где же ты научился роды принимать?
- Да нигде не учился, не видел даже ни разу, как рожают. Знал
только, что чистота кругом не помешает. Слава Богу, все обошлось.
Случись что не так - нам крышка! Старуха куда больше моего в таких
делах смыслит. Да она и сама все прекрасно поняла.
- Но ты так уверенно действовал!
- Еще бы! Нужда заставила. Мы же должны каждую возможность
использовать Сейчас нам повезло Что ж нам, от своей удачи бежать?
Конечно, девчонке помогли - это тоже неплохо, но и случись с ней что,
главное - чтоб мы не упустили возможность. - Он повернулся на бок,
подперев щеку рукой. - Хоть устал как собака, зато на душе легко. Мы за
ночь завоевали и доверие Лондона, и доверие мужиков. Да еще и
поработать их заставили, они ж работали ради себя, отстаивали свои
интересы, и работали сплоченно. Для этого-то мы сюда и приехали -
научить их бороться сообща, а не просто выклянчить себе за работу
лишний грош. Да ты и сам это понимаешь
- Понимать-то я понимал, - ответил Джим, - но не представлял, с
какого конца за дело браться.
- А правило у нас только одно по обстоятельствам использовать
любую возможность. Посторонних средств оружия или солдат - у нас нет.
Сегодня удачная ночь: возможность представилась -лучше не сыскать, да и
мы лицом в грязь не ударили. Лондон теперь наш Он прирожденный вожак. А
куда вести - мы подскажем, особо стараться, думаю, и не придется А
вести людей должен всегда один из них. Мы лишь растолкуем Лондону, что
и как делать, а действовать вожаки должны сами. Лондона мы уже сейчас
обучать всем премудростям начнем, а он это учение до остальных донесет.
Вот увидишь, о прошедшей ночи все в округе знать будут сегодня же Ну,
что ж, первый блин у нас отнюдь не комом. Конечно, потом нас могут за
решетку упрятать, дескать, занимаетесь врачебной практикой без
разрешения Но люди за нас горой встанут.
- А как получилось, что все они вдруг так слаженно, так дружно
заработали - прямо как часы, да и с охотой. Ведь ты им и сказал-то
всего пару слов, а им все было в радость.
- А как же иначе? Людям нравится работать плечом к плечу. У них в
этом потребность. Знаешь, десять человек могут поднять в двенадцать раз
больше, чем один. Чтоб их зажечь, нужна только искорка. Конечно, они
недоверчивы, почти всякий раз, когда им предлагают делать что-то
сообща, плоды их труда присваивает другой. Но взгляни на них, когда они
работают на себя. Сегодня как раз такой случай, они старались не ради
хозяина. Потому-то все у них и ладилось.
Джим заметил:
- Но тебе ведь так и не пригодились все тряпки. Зачем же ты велел
Лондону их сжечь?
- Неужто не понимаешь? Каждый, кто хоть малую толику дал,
сознавал, что дает на общее дело, на его дело. Потому что ребенок этот
появился на свет стараниями каждого. И отдай я кому тряпки, значит, его
помощь не пригодилась, значит, обошлись без него. Они пожертвовали
чем-то, оторвали что-то от себя - и нет вернее способа объединить
людей, нацелить их на общее дело.
- А сегодня будем работать? - спросил Джим.
- Нет, пусть сначала весь лагерь узнает о том, что произошло
ночью. А к завтрашнему дню это станет уже легендой. Вот и подождем до
завтра. А сейчас нужно отоспаться. О лучшем заделе мы и мечтать не
могли.
Шелестели ивы у них над головами, изредка роняя, листья.
- Не помню уж, когда так уставал, - признался Джим, - а душа
радуется.
Мак приоткрыл глаза.
- Ты держишься молодцом. Толк из тебя выйдет. Хорошо, что ты со
мной поехал. Ты здорово помог мне ночью. А сейчас закрывай-ка глаза,
хватит разговаривать, пора спать.
5
Полуденное солнце, обозрев верхушки яблонь, заглянуло под тяжелые
кроны, раскидало косые лучи, отпечаталось светлыми полосами и пятнами
на темной земле. Яблони, разделенные широкими междурядьями, выстроились
в длинные, сливающиеся на горизонте шеренги. В огромном саду кипела
работа. К яблоням приставлены длинные лестницы, меж рядами - штабеля
новеньких желтых ящиков. Издали доносился скрежет сортировочных
конвейеров да перестук молотков. Сборщики с большими ведрами на
веревках через плечо проворно взбирались по лестницам, осторожно
снимали крупные яблоки с веток, наполняли ведра доверху, так же
проворно спускались, высыпали яблоки в ящик. Меж рядами деревьев
разъезжали грузовики, на них погружали полные ящики и отправляли на
сортировку и упаковку. Подле каждой кучки ящиков стоял учетчик и
помечал в блокноте, кто сколько ведер набрал. Яблони словно ожили:
качали ветвями, напрягаясь под тяжелыми лестницами; сбрасывали
переспелые плоды, и они глухо стукались о землю. Соловьем разливался
какой-то свистун-виртуоз, скрытый от глаз кроной.
Джим быстро спустился с лестницы, подтащил ведро к ящикам, высыпал
яблоки. Молодой русоголовый учетчик в белых джинсах пометил в блокноте,
кивнул и предупредил:
- Аккуратнее яблоки вываливай, а то мякушки остаются.
- Ладно, - бросил на ходу Джим, при каждом шаге он поддавал ведро
коленкой. Взобрался на дерево, повесил ведро на крепкую ветвь. И тут
заметил еще одного сборщика, тот стоял на толстом суку и тянулся к
ветке, на которой росло много яблок. Под тяжестью Джима дерево
качнулось, и сборщик посмотрел вниз.
- Привет! А я, парень, и не знал, что ты на этом дереве собираешь.
- Говоривший оказался тщедушным стариком с редкой, замусоленной
бороденкой. На руках голубыми жгутами проступали вены. Ноги - точно
спички ровные и худые, не под стать огромным тяжелым башмакам.
- Да какая разница, кто где собирает, - ответил Джим. - Только мне
кажется, ты не по годам резвый ишь, точно обезьяна по веткам скачешь.
Старик сплюнул и внимательным взглядом проводил плевок. Водянистые
голубые глаза зло заблестели.
- Мало ли, что тебе кажется! Вы, сопляки, все уже списать меня
готовы. Да я вас еще за пояс заткну, за день больше яблок соберу,
заруби себе на носу!
Он нарочито напружил ноги, дотянулся-таки до ветки с яблоками,
обломил ее, снял яблоки, а ветку презрительно швырнул на землю.
- Эй, поосторожней там, яблонь не ломать! - крикнул снизу учетчик.
Старик лишь недобро оскалился, выставив большие, как у суслика,
передние зубы, - по два сверху и снизу.
- Ишь, деловой какой! - пробурчал он.
- Студент, небось, - сказал Джим. - Куда ни сунься, непременно на
студентов наткнешься.
Старик присел на толстый сук.
- А много ль они знают? Учатся-учатся в колледжах, а толку - чуть.
В блокноте чиркать умеет, а так - дурак дураком.
- Зато нос задирать мастера, - поддержал его Джим.
- Взять хотя бы нас, - продолжал старик, - может, мозгов у нас и
впрямь маловато, зато что умеем - делаем исправно.
Джим попытался сыграть на достоинстве старика, так часто делал в
беседах Мак.
- Ну, ты, к примеру, до семидесяти лет дожил, а только и умеешь,
что по деревьям лазать. А я так даже в блокноте чиркать или белые штаны
носить и то не дорос.
Старик взъярился.
- Волосатой лапы у нас нет! Без нее легкой работенки не видать!
Потому-то и ездят на нас все, что лапы у нас нет.
- Ну и что же, по-твоему, делать?
И враз, словно выпустили из старика воздух, поник он. Пропала
ярость. Взгляд сделался нерешительным, да же испуганным.
- А Бог его знает. Мириться - вот и все. Нас, как стадо свиней,
гоняет нужда по всей стране, и такой вот молодчик студент еще и пинка
даст!
- Он-то не виноват. Работа такая. Хочешь место со хранить -
работай как велели.
Старик ухватил еще одну ветку с яблоками, снорови сто обобрал ее и
осторожно сложил яблоки в ведро.
- В молодости еще думал: можно что-то изменить, сейчас мне уж
семьдесят один, - устало вздохнул он.
Проехал грузовик с ящиками яблок.
Старик продолжал:
- Я на севере лес валил, а тут эти ИРМовцы < Члены профсоюзной
организации "Индустриальные рабочие мира", сокращенно "ИРМ"> такого
шороха навели! Я лесоруб что надо, лучше не сыскать. Да и сейчас,
видишь, еще неплохо с деревьями управляюсь. А тогда надежд у меня было
- хоть отбавляй. Конечно, ИРМовцы и хорошего кое-что сделали: до них,
например, сортиров не было, только ямы понарыты; помыться негде было.
Но плетью обуха не перешибешь. Построили нам и туалеты, и души, да
только все потом прахом пошло, - рука старика безотчетно потянулась к
следующей ветке. - Вступал я в профсоюзы, как же! Бывало, выберем
председателя, не успеешь оглянуться, а он уж задницу хозяевам готов
лизать, и начхать ему на наши интересы. Мы, знай, платим взносы, а
казначей нас же еще и ругает. Не знаю, может, вы, молодые да ранние,
лучше понимаете, что к чему. А мы что смогли, то и сделали.
- А сейчас, значит, готовы хозяевам уступить? Джим в упор взглянул
на старика.
Тот устроился поудобнее на толстом суку, держась лишь одной рукой,
пальцы у него были большие, но костлявые.
- Нутром чувствую: что-то будет. Ты, небось, скажешь, что я совсем
рехнулся, уж если раньше все хорошо продумывалось, и то без толку, чего
же теперь ждать. И все ж я что-то нутром чую.
- Так что чуешь-то?
- Сразу и не скажешь. Знаешь, когда вода закипает, рябь идет,
пузырьки. Вот и сейчас что-то вроде. Я ведь с бродягами-сезонниками бок
о бок всю жизнь проработал. И сейчас вижу: задумки у них никакой.
Просто само по себе все, как вода закипает. - Глаза у него
затуманились. Он вскинул голову, так что разгладились складки кожи на
дряблой шее. - Просто мы слишком долго голодали, слишком долго нами
хозяева помыкали. Объяснить не берусь, а вот нутром чую.
- Так что ж это? - снова спросил Джим.
- Злоба! - выкрикнул старик. - Вот что! Знаешь ведь, как перед
дракой сначала кровь в голову ударит, аж жарко станет, потом вроде как
под ложечкой засосет, и внутри все задрожит. Вот и сейчас так же.
Только не в одном человеке, а в целом миллионе. И этот миллион - как
один великан, его и бьют, и голодом морят, и вот он приготовился к
драке, и внутри аж все дрожит. Сами парни еще не понимают, что
происходит, но лопнет у нашего великана терпение, и ни один в стороне
не останется. Даже подумать страшно. Они всем глотки перегрызут, сожрут
с потрохами. - Старик покачнулся и вцепился обеими руками в ветку. -
Нутром чую, закипает-закипает вода. И так бывало повсюду.
- Но ведь нужно все продумать. - Джима даже бросило в дрожь от
волнения. - Составить план и направить людей, чтоб на пользу им вышло.
Старик, похоже, выдохся после столь пламенной речи.
- Когда великан начнет все крушить, никакими планами его не
сдержать - будет бросаться на все и вся и рвать на части. Уж больно
изголодался да и лиха натерпелся. А хуже всего то, что уж очень долго
его унижали как могли.
- Но если найдется несколько предусмотрительных людей и они все же
составят план...не унимался Джим.
- Надеюсь, не доживу до этого дня, - покачал головой старик. - Они
ведь друг другу горло перегрызут, перебьют друг друга. И не останется
ни людей, ни сил, и все пойдет постарому. Глаза б мои всего этого не
видели, умереть бы до этого дня. Вы, сосунки, еще на что-то надеетесь.
- И он полез с полным ведром вниз. - А у меня уже надежды никакой.
Ну-ка, уйди с дороги. Болтовней много не заработаешь, пусть студенты
языки чешут.
Джим переступил с лестницы на ветку и пропустил старика. Тот
высыпал яблоки, и направился к другому дереву. Все так же шуршали
конвейеры в сортировочной и стучали молотки. А по шоссе проносились
грузовики. Джим взял полное ведро, отнес к ящикам. Учетчик снова сделал
пометку в блокноте.
- Будешь баклуши бить - много не заработаешь, еще нам задолжаешь,
- предупредил он.
Джим покраснел, набычился.
- Занимайся-ка лучше своей писаниной, - буркнул он.
- Ишь, какой сердитый!
Джим взял себя в руки и смущенно улыбнулся.
- Что-то устал я с непривычки, - примирительно сказал он.
Русоголовый усмехнулся.
- Известное дело, намаешься, так на всякого лаять станешь. Ты б на
дерево залез да там и устроил перекур.
- Так и сделаю, - и Джим направился к яблоне. Поднявшись, повесил
ведро на ветку и принялся собирать яблоки. А вслух произнес:
- Вот и я, как цепной пес, злой стал. Нельзя так. Хватит того, что
отец в злобе жил.
Работал он теперь не спеша, каждое движение стало расчетливым и
выверенным, как у машины. Солнце уже клонилось к закату, вот почти
скрылось, лишь на верхушках деревьев догорали последние блики. Далеко в
городке прозвучал гудок. Но Джим все работал и работал. Уже смеркалось,
когда наконец остановился конвейер и учетчики объявили:
- Кончай работу! На сегодня все!
Джим спустился на землю, высыпал последнее ведро, поставил его в
ряд с другими. Учетчик записал общее количество, подвел итоги. Сборщики
некоторое время еще не расходились, сворачивали самокрутки, негромко
переговаривались. Потом не спеша пошли по яблоневой аллее к дороге, за
которой их ждал кров.
Впереди Джим увидел старика, прибавил шагу, догнал его. Шагал
старик тяжело, худые ноги сгибались плохо.
- А, опять ты, - узнал он Джима.
- Не пойти ли вместе, думаю.
- Да кто ж тебе мешает? - старик, очевидно, был доволен.
- Родные-то у тебя здесь есть?
- Родные-то? Нет.
- Так если ты один-одинешенек, прилепился бы к какой богадельне,
пусть местные власти тебя поят-кормят.
Старик ответил с холодным презрением.
- Я деревья валил, мне равных не было. Ты, сосунок, и леса-то,
поди, не видел. Все равно ничего не поймешь. До моих лет никто из
лесорубов не дотягивал. Такие, как ты, слабаки, в обморок падали, лишь
глядя, как я работаю. А здесь по этим паршивым яблоням лазай! И
богадельня не по мне! Я всю жизнь в опасности работал. Я на
тридцатиметровой высоте был, и веткой мне сорвало спасательный пояс.
Работал с ребятами, а их возьми, да де ревом придави - только мокрое
место осталось. А ты меня в богадельню! "Дан, иди похлебку есть!", и я
хлебу шекпокрошу, и рад стариковской тюре. Да я скорее с яблони вниз
головой прыгну! Я, брат, деревья валил.
Они медленно шли садом. Джим снял шапку, взял в руку.
- Ну, и что твоя работа дала? Состарился ты, тебя и выбросили.
Дан крепко, до боли, ухватил Джима за локоть.
- Давала мне работа немало, ох немало. Бывало, залезу на самую что
ни на есть верхотуру, и душа радуется: ведь у хозяев моих кишка тонка
сюда залезть. А я - на верху, и смотрю вниз, все такое маленькое, и
люди - ровно муравьи, а я тут - наверху, во весь свой рост. Так что
работа мне много давала.
- А наживались на ней другие, - вставил Джим. Они разбогатели, а тебя - коленкой
под зад, когда сил поубавилось.
- Ну и что. Да, уволили. Так я и впрямь уже сдавать начал. А впрочем, мне на них
плевать.
Впереди обозначился приземистый беленый сарай мет ров пятьдесят в длину. - его
поставили хозяева для сборщиков - двери и квадратики окон каждые десять метров. Кое-
какие двери открыты, свет ламп и свечей падал на землю. Кое-кто сидел на пороге,
вглядываясь в густеющие сумерки. Перед сараем торчала водопроводная колонка, вокруг
собрался народ, каждый по очереди набирал в пригоршню воды, ополаскивал лицо,
волосы, оттирал руки. Женщины наполняли ведра, котелки. У полутемного дома
сновали детишки, непоседливые и озорные. Доносились обрывки вялого разговора - люди
устали. Мужчины возвращались из сада, женщины - с сортировки и упаковки. Впритык к
северному углу барака стоял магазин, окна его сейчас ярко горели. Там продавались в
кредит по рабочим талонам продукты, одежда. У входа выстроилась очередь. А из
магазина гуськом выходили мужчины и женщины с консервными банками, буханками
хлеба.
Джим и Дан подошли к бараку.
- А вот и конура, - сказал Джим. - Тебе б не помешало старуху под
боком иметь, чтоб хоть готовила.
- Схожу-ка я, пожалуй, в магазин, куплю банку фасоли. Вот дураки:
платят по семнадцать центов за фунт. А сушеной фасоли за те же деньги
можно целых четыре фунта купить. А сваришь - так, почитай, ее в два
раза больше станет,
- А что ж ты сам тогда в банках фасоль покупаешь?
- Некогда мне возиться, готовить. Я прихожу усталый как собака и
голодный.
- Так ведь и у остальных времени не больше. И женщины, и мужчины с
утра до ночи работают. А бакалейщик еще и три цента сверху дерет,
потому что, видите ли, продукты почти с доставкой на дом, не приходится
измученным людям в город ходить.
Дан повернулся, нацелив жидкую бороденку на Джима.
- А тебе, малый, везде нужно нос сунуть, да? Ты как щенок с
костью: мусолишьмусолишь, а зубки-то слабенькие, не ровен час сломаешь.
- Если побольше ребят за эту кость возьмутся разгрызем!
- Как знать! Я семьдесят один год прожил, и на людей, и на собак
насмотрелся - все так и норовят кость друг у друга утащить, не видел я,
чтоб две собаки одну кость грызли, зато горло друг дружке перегрызть за
эту кость - сколько угодно.
- Что-то безнадегой от тебя несет, - заметил Джим.
Старик осклабился, снова выставились четыре огромных резца.
- Мне семьдесят один год, - примирительно сказал он.- Не обращай
на меня внимания, грызи, давай, свою кость. Может, сейчас уж и люди, и
собаки совсем переменились.
Они поравнялись с водопроводной колонкой, земля вокруг уже
превратилась в месиво. Вдруг от очереди отделился человек и пошел им
навстречу.
- Это мой приятель, Мак. Славный парень.
Но старик ответил нелюбезно:
- Не хочу я ни с кем больше разговаривать. Ничего не хочу, даже
фасоль на ужин подогревать.
Подошел Мак.
- Привет, Джим. Как день прошел?
- Неплохо. Знакомься, это Дан. Он на севере лес валил во времена
ИРМовцев.
- Рад познакомиться, - уважительно произнес Мак. Наслышан я о тех
временах. Тогда забастовка всю работу парализовала.
Дан заговорил охотнее.
- Я-то сам в ихнем профсоюзе не состоял, - принялся объяснять он.
- Я-то сам лес валил. А эти ИРМовцы - бестии продувные -все ж таки свое
дело делали. Им лесопилку спалить - раз плюнуть.
Мак заговорил снова, все так же уважительно.
- Ну, раз они дело делали, чего ж от них еще и требовать?
- Им палец в рот не клади. И говорить-то с ними тошнехонько. Все
им не так! Ладно, я в магазин за фасолью пошел, - и повернул направо.
Смеркалось. Джим взглянул на небо и увидел несущийся по нему клин.
- Мак, смотри, это что?
- Дикие утки. Что-то рано они в этом году улетают. Ты что, диких
уток не видел?
- Нет, только читал о них, - признался Джим.
- Не возражаешь, если поужинаем хлебом с сардинами? Нам еще
работать потом, так что готовить ужин некогда.
Джим, устало переставлявший ноги, подобрался, поднял голову.
- Что за работа. Мак?
- Дело вот в чем. Я днем работал рядом с Лондоном. Он - мужик
мозговитый. Во многом успел уже сам разобраться. Говорит, парней можно
расшевелить. У него по соседству, в самых больших садах - там сорок
тысяч акров - приятель работает, он может своих людей сговорить. Сам-то
Лондон зол как черт из-за этих расценок. На что угодно пойдет. Приятеля
его фамилия - Дейкин. Вот сегодня мы с ним и потолкуем.
- Неужто пошло дело? - обрадовался Джим.
- Похоже. - Мак скрылся за одной из темных дверей, через минуту
появился с банкой сардин и буханкой хлеба. Положил хлеб на порог,
открыл банку.
- Ну, а ты прощупал народ, как я тебе говорил?
- Мало что удалось. Разве что с Даном поговорил.
Мак застыл с банкой в руке.
- Это еще зачем? Зачем с ним говорить-то!
- Да мы на одном дереве оказались.
-И ты на другое не мог перебраться? Как же наши люди время
разбазаривают! Джой, так тот и котят агитировать готов. Нечего тратить
время на таких, как Дан, стариков. Толку от него нет. С таким
поговоришь - сам во всем разуверишься, надежду потеряешь. У стариков
уже пороху не осталось. Все в прошлом. - Он поставил открытую банку
перед Джимом. - Возьми-ка рыбку-другую да на хлеб положи. Лондон сейчас
тоже ужинает. Поест, и поедем, у него свой "форд".
Джим вытащил перочинный нож, достал из банки три сардины, положил
на ломоть хлеба, прижал сверху, чуть сдобрил оливковым маслом из банки
и сверху положил еще ломоть хлеба.
- Как дела у девчонки-то?
- У какой девчонки?
- Да у той, что родила.
- Все в порядке. Лондон меня до небес превозносил. Я сказал ему,
что никакой я не врач, а он заладил док да док, иначе и не называет, Уж
очень он ко мне проникся. А бабенка-то ничего, если приодеть да
подкрасить. Сделай-ка себе еще бутерброд.
Совсем стемнело. Почти все двери были уже закрыты, тусклый свет из
окошек обозначил на земле желтые квадратики. Мак дожевывал бутерброд.
- В жизни своей столько уродливых баб не видел, - посетовал он. -
Только на тринадцатилетних и можно смотреть. А за каждой уж, небось,
восемнадцатилетний хмырь ухлестывает. Впрочем, и я еще не старик.
Джим усмехнулся.
- Ты, видно, привык вопросы постельные с политэкономическими
заодно решать. Вот тебе сейчас и туго.
- Попробуй раздели их, - усмехнулся Мак. - Мужское естество всегда
о себе напомнит, стоит чуть солнышку меня приласкать. Это в порядке
вещей.
Зажглись редкие звезды, словно острые алмазные иглы пронзили
холодную тьму. В соседней клетушке вдруг загомонили, потом все стихло,
лишь изредка слышались одиночные выкрики.
Джим обернулся на шум.
- Что там происходит. Мак?
- В кости играют. Это они в два счета организуют. На что ж они
играют, денег-то нет. Может, просаживают следующую получку? А ведь
кончится работа, большинство из них и цента не получит, после того, как
с бакалейщиком расплатятся. Смотрю, один из магазина тащит две
большущие банки колбасного фарша. Небось, в один присест все и съест, а
завтра животом будет маяться. Как все истосковались по вкусной еде! Ты
не замечал, Джим, когда наголодаешься, тогда о чем-то одном мечтаешь?
Я, например, о картофельном пюре, да чтоб масла побольше. А этот
парень, небось, не один месяц о мясе мечтал, вот и дорвался.
Вдоль дома шел большой человек, освещенные окна отбрасывали блики
ему на лицо.
- А вот и Лондон, - определил Мак.
Тот, покачивая плечами, подошел. В обрамлении черных волос
высвечивала лысина.
- Ну, все, я поел, пошли, - сказал он. - Мой "форд" за домом.
Он повернулся и зашагал обратно. Мак и Джим - следом. За домом они
увидели прогулочную модель "форда" с откидным верхом. Клеенчатые
сиденья обтрепались и порвались, из прорех торчали пружины, волосяная
набивка. Лондон сел за руль, включил зажигание. Машина заурчала.
- Крутани-ка, Джим. - Мак подал ему заводную ручку.
Тому пришлось налегать всем телом на неподатливую ручку.
- Ну как? У меня уж руки отваливаются.
- Нет искры.
Лондон дал газ, Джим крутанул что есть мочи, мотор чихнул,
своенравная ручка больно ударила Джима.
- Ух, черт, брыкается!
- Да, она у меня норовистая! - подтвердил Лондон. - Сейчас крутани
и не опускай.
Джим снова налег на ручку. Мотор взревел, зажглись меленькие
тусклые фары. Джим уселся на заднее сиденье меж старых камер, шин,
дерюжных мешков.
- Ворчит, но едет, - прокричал Лондон. Он развернулся и выехал по
садовой аллее направо - к шоссе. В моторе стучало и скрежетало. Сквозь
разбитое ветровое стекло со свистом врывался холодный ночной воздух.
Джим съежился, спрятавшись за спинами сидящих впереди. Позади на фоне
черного неба светили городские фонари. По обеим сторонам темной стеной
стояли большие яблони, порой из-за них мигали огоньки домов. а "форд"
обгонял и большие грузовики, и бензиновые цистерны, и серебристые
молочные с голубыми светлячками подфарников. Вот от домика к шоссе
бросилась сторожевая собака, и Лондону пришлось резко повернуть, чтобы
не наехать на нее.
- Такой пес долго не прослужит, - крикнул Мак Лондону.
- Терпеть не могу давить собак, - отозвался тот. А кошек -
запросто. Пока из Радклиффа сюда ехал, трех задавил.
Машина, погромыхивая, ехала едва ли быстрее тридцати миль в час.
Иногда два цилиндра враз отказывали, и тогда в моторе стучало и
хрипело, пока ритм не отлаживался.
Проехав миль пять, Лондон сбавил скорость.
- Где-то здесь нам сворачивать.
Вереница серебристых почтовых ящиков верно указала поворот. На
деревянной арке над дорогой значилось "Фруктовая компания братьев
Хантер. Яблоки высшего сорта". Машина медленно ползла по дороге. Вдруг
из тьмы выступил человек и поднял руку. Лондон остановил машину.
- Вы, ребята, здесь работаете? - спросил человек.
- Нет.
- А лишних рук нам не требуется. Все места заняты.
- Да мы приятелей повидать приехали, - объяснил Лондон.- Сами у
Талбота работаем.
- Спиртного на продажу не везете?
- Да нет, конечно.
Незнакомец посветил фонариком на заднее сиденье, заваленное
хламом.
- Проезжайте, ребята. Долго не задерживайтесь. Лондон нажал на
газ.
- Строит из себя невесть что, сукин сын! - проворчал он. - Из всех
легавых частные сыщики самые дотошные. Во все дыры лезут.
Он резко повернул и остановил машину подле такого же длинного
барака, разделенного на клетушки.
- Здесь работает уйма народу. Три таких сарая битком набиты. - Он
подошел к ближней двери, постучал. Послышалось ворчанье, по комнатке
тяжело затопали. Дверь чуть приоткрылась, выглянула косматая толстая
женщина. Лондон бесцеремонно спросил:
- А где тут Дейкин живет?
На женщину подействовали властные нотки в его голосе.
- Третья дверь, мистер. Там он, с женой и двумя детишками.
- Спасибо, - бросил Лондон и, не дослушав женщину, повернулся и
пошел дальше. А она, высунув голову, с любопытством оглядывала мужчин.
Вот Лондон постучал в указанную дверь, ему открыли, и лишь тогда
толстуха убралась восвояси.
- Кто это? - спросил ее из дома мужской голос.
- Понятия не имею. Видать, начальник какой. Дейкина спрашивал.
У Дейкина было узкое лицо, цепкие, но холодные глаза, плотно
сжатые губы, резкий, но невыразительный голос.
- Проходи, сукин кот! Ведь как из Радклиффа уехали, не виделись! - приветствовал
Лондона хозяин и впустил гостей в дом.
Лондон представил спутников.
- Вот это док, а это его друг. Знаешь, Дейкин, док здорово помог Лизе вчера ночью.
Слыхал, небось?
Дейкин протянул Маку длинную белую руку.
- Как не слыхать! Кое-кто из ребят вчера у вас был. Разговоров столько, можно
подумать, Лиза слоненка родила. А вот хозяйка моя. Док, вон, извольте взглянуть,
детишки, крепкие ребята.
Жена встала - красивая, с высокой грудью, с пятнами румян на щеках, верхние зубы -
золотые, так и блестят на свету.
- Приятно познакомиться, - низким голосом произнесла она. - Вам, ребята, кофейку
или чего покрепче?
Взгляд у Дейкина потеплел - он был горд за жену.
- Пока к вам добирались, продрогли,- намекнул Мак.
Блеснули в улыбке золотые зубы.
- Я так и думала. Значит, по глоточку виски.- Она поставила на
стол бутылку, стаканчик. - Наливайте себе сами, ребята. Хоть до краев,
лишь бы не через край.
Бутылка со стаканом пошла по кругу. Миссис Дейкин последней
опрокинула стаканчик, заткнула пробкой бутылку и поставила в маленькую
горку.
В комнате стояло три складных парусиновых стула и две раскладушки
для детей. Для супругов - большая походная кровать у стены.
- А вы хорошо обжились, - сказал Мак.
- У меня маленький грузовичок, иногда подрабатываю перевозками, да
и свой скарб есть на чем возить. А жена моя - рукодельница изрядная, в
добрые времена тоже может заработать.
Миссис Дейкин улыбнулась похвале.
Тут Лондон прервал светскую беседу Дейкина.
- Где бы нам с тобой потолковать?
- А чем здесь плохо?
- Да лучше б без свидетелей.
Дейкин повернулся к жене, ровным, бесстрастным голо сом сказал:
- Сходи-ка, Алла, с детьми в гости к миссис Шмидт.
На лице ее отобразилась досада. Губы отторбучились, спрятав
золотые зубы. Она вопросительно взглянула на мужа - он ответил
холодным, рыбьим взглядом, длинные белые руки нетерпеливо дернулись.
Миссис Дейкин вдруг широко улыбнулась.
- Да вы сидите, толкуйте себе, я ведь и забыла, что обещала миссис
Шмидт навестить. Генри, бери-ка братишку за руку, и пойдем. - Она
надела короткий кроличий жакет, взбила золотистые волосы. - Ну, не
скучайте, ребята.
Было слышно, как удалялись ее шаги, как постучала она в дверь.
Дейкин подтянул штаны, сел на широкую кровать, жестом указал
остальным на парусиновые стулья. Взгляд опять сделался пустым и
застывшим, как у боксера.
- Ну, с чем пришел, Лондон?
Тот почесал щеку.
- Как тебе нравится, что нам расценки снизили? Мы приехали, а нас
и обрадовали.
У Дейкина дернулись уголки рта. - А как мне может нравиться?
Радоваться нечему.
Лондон подался вперед.
- Ну, и что думаешь делать?
Бесстрастные глаза чуть оживились.
- Ничего пока. А ты?
- А что, если нам объединиться и вместе что-нибудь предпринять? -
Лондон искоса взглянул на Мака, и Дейкин это заметил. Он указал на Мака
и Джима.
- Они - левые?
Мак раскатисто засмеялся.
- Выходит, всякий, кто хочет за свою работу деньги получать,-
левый.
Дейкин быстро, но внимательно посмотрел на него.
- Против левых я ничего не имею Но давайте говорить начистоту. Ни
в какие фракции и группировки мне соваться некогда и незачем. Если вы в
какой партии состоите, мне знать об этом ни к чему. У меня жена, дети,
грузовичок. И ни в чьих черных списках мне числиться неохота, и в
тюрьму за это отправляться - тем более. Ну, так говори, Лондон, с чем
пришел?
- Урожай нужно собрать, Дейкин. А что, если нам удастся поднять
людей на борьбу?
Глаза у Дейкина посветлели, - видно, почуял опасность, - но
остались по-прежнему бесстрастными. Ровным голосом он произнес:
- Ну, хорошо. Поднимешь ты ребят, навешаешь им лапши на уши,
пойдут они за тобой, проголосуют за стачку. А через полдня прикатит
целый состав с теми, кто и за гроши работать готов. Что тогда?
Лондон снова почесал щеку.
- Тогда, скорее всего, мы выставим пикеты.
- А хозяева, - подхватил Дейкин, - соберут законодателей и издадут
указ, запрещающий сборища, да выставят сотню молодчиков с ружьями, - из
тех, кто шерифам помогает.
Лондон растерянно оглянулся на Мака - дескать, выручай, подскажи.
Мак задумался и ответил:
- Мы просто хотели выяснить, мистер Дейкин, как вы ко всему этому
относитесь. Представьте: забастовка на сталелитейном заводе, три тысячи
рабочих выставляют пикеты. Завод, конечно, обнесут колючей проволокой,
пропустят ток. Хозяева поставят охрану, А сколько, по вашему,
потребуется "молодчиков с ружьями", чтобы целую долину оцепить?
В глазах у Дейкина на миг вспыхнул огонек, но тут же погас.
- Вот именно - с ружьями. Ну, не пустим мы тех, кто на нашу работу
позарится, а помощники шерифа возьмут да и откроют огонь. Не выстоят
наши бродяги-работяги, и думать нечего. Как ударят по ним не из
дробовиков, а из винтовок, побегут наши ребята по кустам, словно
кролики. И как тогда быть с пикетами?
Взгляд Джима перебегал с одного собеседника на другого. Но вот он
вмешался в разговор.
- Но ведь тех, новых, кого привезут, почти всех можно на нашу
сторону привлечь, стоит только поговорить.
- А остальных?
- Найдем ребят побойчее, они остальных прищучат, сказал Мак. - Я
ведь сам со сборщиками работаю, знаю, как они из-за расценок страдают.
А яблоки, между прочим, все равно собирать надо. И сады - это не
литейный завод, враз не закроешь.
Дейкин встал, подошел к горке, налил себе немного виски, кивнул и
остальным, однако все трое отказались.
Дейкин сказал:
- Говорят бастовать - это наше право, а вот пике ты - это уже
противозаконно. А, значит, по сути дела, право у нас только одно:
бросить все, отказаться от борьбы. Так вот, я ни в какую борьбу
ввязываться не хочу. Мне есть что терять.
- А куда...- голос у Джима прервался, он прокашлялся и продолжал:
- А куда вы отсюда поедете, мистер Дейкин?
- На хлопок, - ответил тот.
- Что ж, там поля побольше, чем здесь сады. И если нам здесь
срезали плату, то уж тамто еще больше срежут.
Мак ободряюще улыбнулся - молодец!
- Вы и сами это прекрасно знаете, - поддержал он товарища. -
Расценки срезали, срезают и будут срезать, пока у народа терпение не
лопнет.
Дейкин осторожно поставил бутылку с виски, вернулся к широкой
кровати и сел. Посмотрел на свои белые длинные пальцы, от мозолей их
уберегали перчатки.
- Не хочется мне беду накликать. Мы с хозяйкой да ребятишками с
голоду пока не помираем. Но вы, конечно, правы, на хлопке нам тоже
заработать не дадут. И что хозяевам неймется?
- Единственный для нас выход - бороться всем вместе,
организованно, - сказал Мак.
Дейкин беспокойно поежился.
- Похоже, так. Хотя и не по мне это все. Что от меня-то требуется?
В разговор снова вступил Лондон.
- Ты должен своих ребят настроить, а я - своих, если получится.
Мак не утерпел:
- Чего настраивать, если у кого сердце к этому не лежит. Вы только
потолкуйте с ребятами. А они меж собой разберутся. Пока они все
недовольство в себе носят, так пусть выговорятся. Да так, чтоб и до
других садов их слова долетели. Пусть завтра меж собой ребята
поговорят, а потом устроим собрание. Дело быстро пойдет, терпение у
всех уже на пределе.
- Вот что мне в голову пришло, - сказал Дейкин. Скажем, подняли мы
народ на забастовку. А ведь нам здесь оставаться никто не позволит. Все
дороги, принадлежащие государству или штату, для нас закроют. Куда
деваться?
- Я это учел, - ответил Мак. - И мысль у меня вот какая: если нам
разрешат разбить лагерь на частной земле, тогда все в порядке.
- Как сказать. Знаешь, что в Вашингтоне получилось. Забастовщиков
вышвырнули вон, сказали, что у них в лагере антисанитарные условия, а
это угрожает местному на селению. И пожгли все хибарки да палатки.
- Знаю, мистер Дейкин. Но будь у них настоящий врач, никто бы их и пальцем
тронуть не посмел.
-А вы и вправду врач? - недоверчиво спросил Дейкин.
- Нет, но у меня есть друг врач, думаю, он нам поможет. Я, мистер
Дейкин, все стараюсь учитывать. Сколько книг о забастовках прочитал!
Дейкин натянуто улыбнулся.
- Судя по всему, дело не только в книгах. Уж больно вы обо всем
осведомлены. Но мне дела нет до того, кто вы. Не знаю и знать не хочу.
Лондон повернулся к Маку и спросил:
- Вы и вправду думаете, док, что нам по силам хозяевам мозги
вправить?
- Даже если мы и не победим, то такую заваруху устроим, что
хлопковые заправилы не посмеют расценки урезать. Все равно от нашей
забастовки будет польза, даже если нам сейчас и не победить.
Дейкин согласно кивнул.
- Что ж, завтра с утра первым делом поговорю с ребятами. Вы правы,
терпение у них вот-вот лопнет, в душе все так и кипит, да только выхода
пока найти не может.
- Вот мы им выход и подскажем, - вставил Мак. А если получится, то
и с другими переговорите. - Он поднялся. -А нам, пожалуй, пора. Приятно
было с вами познакомиться, мистер Дейкин.
Сомкнутые губы чуть разошлись, показались ровные белые вставные
зубы.
- Окажись я владельцем яблоневого сада в три тысячи акров, знаете,
что бы я сделал? Подкараулил бы вас да и подстрелил бы из-за куста. И
никаких забот! Но я бедняк, у меня всего ничего, грузовичок да палатка
со скарбом.
- Спокойной ночи, мистер Дейкин. До встречи, - попрощался Мак и
вместе с Джимом вышел. До них донеслись слова Лондона.
- Ребята они - что надо. Может, и красные, но хорошей души. - Вот
и сам он показался на пороге, закрыл за собой дверь. Почти тотчас же
открылась другая дверь, чуть подальше, мелькнула полоска света - к
мужчинам подошла миссис Дейкин с детьми,
- Спокойной вам ночи, - попрощалась она, - я смотрела в окно,
поджидала, когда вы выйдете.
Старый "Форд", скрежеща и покряхтывая, повез Лондона, Мака и Джима
домой. У барака он остановился, Мак и Джим попрощались с Лондоном и
пошли к себе.
В темной клетушке Джим улегся прямо на пол, накрывшись ковровым
лоскутом, обмотав шею шерстяным шарфом. Мак сел, прислонившись к стене,
закурил. Помолчал, затушил окурок - мигнули последние искорки в
темноте.
- Спишь, Джим?
- Нет, конечно.
- А здорово все получилось. Когда ты про хлопок ввернул, вот тут
все и встало на свои места. Здорово!
- Я хочу быть полезным! - едва не выкрикнул Джим. - Мак, у меня
душа прямо поет! Даже спать не хочется. Вот прямо бы сейчас взяться за
дело!
- Давай-ка лучше спать, - предложил Мак. - А "дел" по ночам у нас
будет хоть отбавляй.
6
Назавтра выдалось ветреное утро, ветки яблонь раскачивались, на
землю с глухим стуком падали яблоки. Ветер дышал холодом, а меж
порывами, словно затаив дыхание, прислушивался к загадочной осенней
тишине. Сборщики, наглухо застегнув куртки, суетились без меры
-подгонял холод. Грузовики вздымали в междурядьях облака пыли. Она
долго не оседала, завихряясь на ветру.
Учетчик на погрузке, одетый в дубленку, притопывал, спрятав руки с
карандашом и блокнотом в боковые карманы.
- Что, не привык к такому холоду? - полюбопытствовал Джим,
выгружая очередное ведро.
- Еще холоднее будет, если ветер не переменится, предупредил тот.
- Окочуришься, будь хоть из железа.
Подошел угрюмый парень, вывалил из ведра яблоки. Черные брови
насуплены, черные волосы над невысоким лбом вздыбились. В покрасневших
глазах колыхалась злоба. Яблоки со стуком по
